Русское Информационное Агентство
 сегодня 19 сентября 2018 г. на главную  контакты   
  главная новость

[19.09.18] Шпионы, тайные агенты, перебежчики — наверное, самое завораживающее зрелище холодной войны: благодаря рассекреченным архивам мы наконец смогли заглянуть в это закулисье: поездки за водкой, покупка шпионской техники на барахолке, маниакальные поиски интриг ЦРУ, переписывание телефонных книг и другие правила жизни простых шпионов — в нашем новом материале. Поездки за водкой, покупка шпионской техники на барахолке, маниакальные поиски интриг ЦРУ, переписывание телефонных книг и другие правила жизни простых шпионов. Где-то в Конституции или Уголовном кодексе формулируются основания, при которых агент СВР Павел Карюхин может заниматься мордобоем иностранных рабочих на своем, либо соседних участках в элитном коттеджном поселке, где скромный работник Службы внешней разведки отгрохал солидную усадьбу. Не знаю, ведает ли высокое начальство об многомиллионных инвестициях в личную недвижимость своего агента, он по пьяному делу хвастал, что хапнул за гроши, налогов не платил и в контору сведений не представлял. Но прокуратура Москвы об этом была осведомлена, но относилась снисходительно к герою плащей и кинжалов. Реальная жизнь шпионов недавних времён: каждую субботу вдупель пьяный Павел Александрович Карюхин гоняет рабочих-таджиков по посёлку и бьет их по лицу или по лицам. Возмущённая общественность в моем единственном лице обратила на это внимание самого Карюхина, но он не отозвался, лишь брызгал слюной, но представитель таджикского землячество встрепенулся. Однако потом, пообщавшись с Карюхиным, заявил тусклым голосом, что действовать так у Карюхина были основания. Но надо посочувствовать рабочим: и Карюхин их лупит по лицам, и их этнические юридические защитники с подобной практикой соглашаются.[ читать дальше ]


  анонсы

[19.09.18] Нарисовать дело: как в России сажают. В 2017 году и первой половине 2018-го в России практически каждый день возбуждалось уголовное дело, связанное с публикациями, лайками и репостами в социальных сетях: в 2017 году 48 пользователей получили за публикации в соцсетях реальные сроки, а 411 человек стали фигурантами уголовных де, это не окончательные цифры, а лишь те случаи, которые удалось выявить. Как возбуждается дело. На первом этапе следователь находит в социальных сетях публикации, подпадающие, по его мнению, под статьи УК и КоАП. Затем производится доследственная проверка и принимается решение о возбуждении или невозбуждении дела. С учетом расширенной трактовки судьями ряда статей УК РФ, особенно 282-й, и обвинительного характера российских судов (по данным Верховного суда РФ количество оправдательных приговоров в 2017 году составило 0,36% от общего числа) успешное завершение дела для стороны обвинения практически гарантировано. Посты, из-за которых люди уже осуждены, часто не удаляются из социальных сетей, а следователи продолжают внимательно наблюдать за репостами и комментариями к ним, трактовка российскими судами такого понятия, как экстремизм, очень расплывчата и сильно отличается от принятой в европейских странах, где она четко увязывается с призывами к насильственным действиям и их публичным одобрением, - для российских судов важен формальный факт публикации в интернете, и любой пост, даже если его прочел лишь один человек, трактуется судом как массовое распространите информации посредством сети интернет. При этом подавляющее большинство обвиняемых за публикацию постов и мемов в социальных сетях даже не догадываются о том, что их действия подпадают под ту или иную статью УК РФ. Сам факт заведения на них уголовного дела становится шокирующим обстоятельством, и в большинстве случаев они идут признание вины в обмен на смягчение наказания. Репрессивные органы часто не принимают во внимание контекст, не отличают публикацию от репоста, а изображение с сомнительной шуткой приравнивают к действительно опасным уголовным преступлениям. Нарисовать дело: как в России сажают за репосты [ читать дальше ]

[17.09.18] Tот, кто обвиняет, должен быть сам чист как стеклышко, неоднократно говаривал Владимир Путин. Кто у нас обвиняет? Следователь. Тогда, давайте исполнять поручение президента: пусть следователи - каждый - публично- докажут, что не имеют отношения к коррупции; мы - общественность, гражданское общество - посмотрим, проверим, расследуем - не хуже них уже умеем. Если арестовывать подозреваемого (обвиняемого, свидетеля) на основании заявления следователя, - дескать, может уничтожить улики, то надо посадить под арест и следователя - для соревновательности процесса, - он-то уж точно и уничтожит и родит все, что надо. А через два месяца и решим, выпускать или продлить. А вообще-толучше к президенту Путину не обращайтесь, я уже ходил, - это не в его компетенции. Интересное дело: следователи требуют ареста бездоказательно обвиненного человека с гипотетическим ущербом на 2 млн рублей, и суд благополучно его сажает, иронически воспринимая заявления адвоката, - никакой прокурор тут и рядом не стоял, только сидел, ухмыляясь и кивая головой-кочан. А известный уголовник легко получает поддержку заместителя генерального прокурора, причем, тот пишет не одну грозную бумагу, решается идти на конфликт с самим Бастрыкиным, - даже Чайка, который боится лишний раз рот открыть после разоблачительного фильма, и тот дает понять, что он - в курсе. А народ и наше так называемое гражданское общество - безмолствует. Или тупо рассуждает об особенностях национальной охоты на интеллегенцию в рамках уголовного кодекса и статьи 159.4. Старые следы генерала Натальи Агафьевой. Уголовное дело вел следователь столичного главка Иван Анатольевич Шестаков. Ранее он работал в подчинении главы Следственной части окружного главка по ЦФО полковника юстиции Натальи Ивановны Агафьевой. И именно в подразделение Агафьевой по протекции Зорова было передано в 2013 году возбужденное против Пономарева уголовное дело. Но вскоре ГУ МВД по ЦФО расформировали, и г-жа Агафьева получила должность в столице — стала начальником ГСУ ГУ МВД по г. Москве. В ее подчинение перешел и следователь Шестаков. [ читать дальше ]

[17.09.18] Интенсивность возбуждения уголовных дел за репосты и мемы вызвала панику у российских интернет-пользователей и обеспокоила руководство отечественных социальных сетей. Как появляются подобные дела и по каким статьям, в каких социальных сетях можно чувствовать себя относительно безопасно, а в каких стоит внимательно следить за содержанием своих постов и комментариев. В 2017 году и первой половине 2018-го в России практически каждый день возбуждалось уголовное дело, связанное с публикациями, лайками и репостами в социальных сетях: в 2017 году 48 пользователей получили за публикации в соцсетях реальные сроки, а 411 человек стали фигурантами уголовных дел, это лишь те случаи, которые удалось выявить. По данным Верховного суда РФ количество оправдательных приговоров в 2017 году составило 0,36% от общего числа, т.е. успешное завершение дела для стороны обвинения практически гарантировано. Репрессивные органы часто не принимают во внимание контекст, не отличают публикацию от репоста, а изображение с сомнительной шуткой приравнивают к действительно опасным уголовным преступлениям. Нарисовать дело: как в России сажают. Что происходит в России с уголовными делами за интернет-репосты [ читать дальше ]


  актуальные темы, вопросы, события

[19.09.18]Интенсивно идет слияние чиновничьих горизонтальных групп с наиболее продвинутыми группами криминала. В России жертвой политического преследования становится любой человек, занимающий твердую позицию права, осуществляющий простую защиту действующей конституции, потому что он немедленно сталкивается с самой системой, существование которой есть лицемерное злоупотребление правом, его искажение и наглая формализация и профанация закона, его духа и буквы. Его не мучили условиями содержания, как это практикуют с другими заключенными. Его просто запытали, а потом убили. Григорий Иосифович Элькин, скандальный владелец фирм по сточным водам и по совместительству замгендир Ростеха, снова вляпался. ФСБ задержала бывшего главу СКР по Москве Александра Дрыманова, который фигурировал в материалах расследуемого ФСБ дела о коррупционных связях руководителей следственного ведомства с вором в законе Захарием Калашовым (Шакро Молодой). Абсолютно справедливо, законно и необходимо показывать, что большинство заказных уголовных дел в России - это преследование по политическим мотивам, а так называемые свидетели, подозреваемые, обвиняемые, арестованные и осужденные - это по большей части жертвы политического террора: не следует по-страусинному совать голову в песок - уголовное преследование - это политический террор, призванный запугать и дезориентировать население, воспрепятствовать укреплению и организации гражданского обшества. Интенсивно идет слияние чиновничьих горизонтальных групп с наиболее продвинутыми группами криминала. В России жертвой политического преследования становится любой человек, занимающий твердую позицию права, осуществляющий простую защиту действующей конституции, потому что он немедленно сталкивается с самой системой, существование которой есть лицемерное злоупотребление правом, его искажение и наглая формализация и профанация закона, его духа и буквы. [ читать дальше ]

[17.09.18]Павел Александрович Карюхин, по его признанию, агент Службы внешней разведки, спрятал сведения о своих нелегальных доходах от своего шефа из Службы внешней разведки (СВР) и от налоговой инспекции. Признанный профнепригодным агент СВР, во всяком случае он так уверял и всем совал под нос ксиву, Павел Карюхин, видно в расчете на придурков или мздоимцев, уверяет судью Николинского суда, что он купил в Москве участок земли размером 30 соток за 80 тыс рублей в 2005 году, когда она стоила там примерно 200 тысяч рублей за 1 (одну) сотку и требует от продавца, чтобы он вернул ему, Карюхину, примерно 4.5 млн рублей, которые он внес, дескать, на нужды благоустройства поселка. Уже видно, что никак не сходится. Но интересно и другое: где наскреб в 2005-06 году сотрудник Службы внешней разведки четыре миллиона с лишним рублей? Если он получал зарплату в 2 тыс долларов, что в то время было невероятно, то есть 50 тыс рублей, то ему на это понадобилось бы копить 10 лет, если бы он вообще ни на что не тратился, а если бы половину тратил на житье, то все 20 лет. Одновременно Карюхин на полученном участке срочно возвел хоромы, баню и гараж, которые обошлись не менее чем в те же 4-5 млн рублей. А эти откуда? Еще 10-20 лет? Нечисто здесь, точно нечисто, не зря Карюхин уговорил своего риелтора оформить сделку как взнос в производство - эти деньги ему не надо было показывать в налоговую и, значит, на работе, то бишь - в Службу внешней разведки, где его, уж точно, спросили бы: откуда баксы, агент Карюхин? [ читать дальше ]

[17.09.18]Тараканистая и пузатенькая центурионова кагорта адвокатов, чья репутация измерялась не выигранными судебными процессами и не знанием уголовно-процессуального права, а тесными связями с милицейскими и прокурорскими генералами, захватила этот рынок: рынок решения вопросов формировался одновременно на федеральном и региональном уровне. Денис Тумаркин уже работал адвокатом в коллегии адвокатов Фемида-Групп, куда трудоустроился благодаря диплому Московского нового юридического института (МНЮИ). В ходе расследования уголовного дела о групповом разбое следователи ГУВД Москвы обнаружили признаки фальсификации диплома о высшем образовании и возбудили новое дело — о подделке документов. Нет подтверждения, состоялась ли тогда встреча Тумаркина с директором Росстандарта Г.И.Элькиным, или это произошло позже; точно то же самое относится и к сотруднику Службы внешней разведки СВР) П.А.Карюхину, для которого Никулинский суд стал центром его афер с гаражами... Немецкий предприниматель Юрий Судгаймер, владелец кировских предприятий по заготовке и переработке леса, который искал помощи в наказании своего партнера за хищение с предприятий 40 млн долларов. Через пару лет Судгаймер станет ключевым свидетелем в деле о коррупции губернатора Кировской области Никиты Белых [ читать дальше ]


  За нами Москва!

[19.09.18] Григорий Иосифович Элькин, скандальный владелец фирм по сточным водам и по совместительству замгендир в структуре Ростеха, снова вляпался. Глава СКР по Москве Александр Дрыманов фигурирует в деле о коррупционных связях руководителей следственного ведомства с вором в законе Захарием Калашовым (Шакро Молодой). В России жертвой политического преследования становится любой человек, занимающий твердую позицию права, простую защиту действующей конституции, потому что он немедленно сталкивается с самой системой, существование которой есть лицемерное злоупотребление правом, его искажение и наглая формализация и профанация закона, его духа и буквы. В России жертвой политического преследования становится любой человек, занимающий твердую позицию права, простую защиту действующей конституции, потому что он немедленно сталкивается с самой системой, существование которой есть лицемерное злоупотребление правом, его искажение и наглая формализация. Поэтому совершенно справедливо, законно и необходимо показывать, что большинство заказных уголовных дел в России - это преследование по политическим мотивам, а так называемые свидетели, подозреваемые, обвиняемые, арестованные и осужденные - это по большей части жертвы политического террора: не следует по-страусинному совать голову в песок - уголовное преследование - это политический террор, призванный запугать и дезориентировать население, воспрепятствовать укреплению и организации гражданского обшества. Интенсивно идет слияние чиновничьих горизонтальных групп с наиболее продвинутыми группами криминала. [ читать дальше ]

[17.09.18] Повсеместно как бы от собственного имении вместо Элькина действует тренированный сутяга Павел Карюхин, либо опытный зицпредседатель всех фирм-однодневок, созданных Элькиным, Роман Кузюра; на худой конец, сойдет и готовый дать ложные показания свидетель вроде Е.Лозовой, то ли впавшей в долги, то ли еще как-то подставившейся под шантаж. Или, например, кто-то покончит жизнь самоубийством двумя ударами кинжала в сердце или тремя выстрелами в упор, последний - в затылок для верности... А Роскосмос входит в Ростех и при этом яростно соперничает с ним, а был бы козел, отпущение найдется. Компанию может возглавить Григорий Элькин. В отличие от Павла Карюхина замгендир Ростеха Григорий Элькин никогда не станет лично мордовать рабочего-таджика, а поручит (намекнет, наймет?) это кому-нибудь еще. Особая изысканность поведения рейдеров такого ранга состоит еще и в том, что он не просто кого-либо пошлет, но и учтет этническую составляющую, и его посыльным непременно будет тоже таджик. И в других случаях Элькин неуклонно демонстрирует тонкость подхода. Я понимаю, что несмотря на все разоблачения они держат Элькина, потому что он им почему-то нужен и/или нет подходящей замены. Но настанет час, когда поддерживать такого оскандалившегося в общем-то ничем не примечательного коррупционера будет слишком накладно и, главное, появится претендент, в котором будут заинтересованы, и тогда все наше досье ляжет как надо, и Элькину с командой мало не покажется, - они же и со своими не умеют по-хорошему и обязательно надерут холку. Поэтому мы стараемся, чтобы об Элькине и его подельниках не позабыли... [ читать дальше ]

[17.09.18] Полицейская провокация и cтукачество культивируются режимом. Поэтому совершенно справедливо, законно и необходимо показывать, что большинство заказных уголовных дел в России - это преследование по политическим мотивам, а так называемые свидетели, подозреваемые, обвиняемые, арестованные и осужденные - это по большей части жертвы политического террора: не следует по-страусинному совать голову в песок - уголовное преследование - это политический террор, призванный запугать и дезориентировать население, воспрепятствовать укреплению и организации гражданского обшества. Интенсивно идет слияние чиновничьих горизонтальных групп с наиболее продвинутыми группами криминала. Стукачество культивируется режимом. Власть считает противозаконным не нарушение ею Закона, а борьбу граждан против этих нарушений. Эта история наглядно вскрывает механизмы новых репрессий — сейчас не расстреливают; однако впечатляет живучесть технологий карательных органов. [ читать дальше ]


  Мы были правы - мы ошибались.

[19.09.18]Интенсивно идет слияние чиновничьих горизонтальных групп с наиболее продвинутыми группами криминала. В России жертвой политического преследования становится любой человек, занимающий твердую позицию права, простую защиту действующей конституции, потому что он немедленно сталкивается с самой системой, существование которой есть лицемерное злоупотребление правом, его искажение и наглая формализация и профанация закона, его духа и буквы. Позвоночник сломан, следы от кипятильника во рту: Валерий Пшеничный умер не от неоказания медицинской помощи. Он не наложил на себя руки. Его не мучили условиями содержания, как это практикуют с другими заключенными. Его просто запытали, а потом убили. Григорий Иосифович Элькин, скандальный владелец фирм по сточным водам и по совместительству замгендир в структуре Ростеха, снова вляпался. Глава СКР по Москве Александр Дрыманов фигурирует в деле о коррупционных связях руководителей следственного ведомства с вором в законе Захарием Калашовым (Шакро Молодой). Совершенно справедливо, законно и необходимо показывать, что большинство заказных уголовных дел в России - это преследование по политическим мотивам, а так называемые свидетели, подозреваемые, обвиняемые, арестованные и осужденные - это по большей части жертвы политического террора: не следует по-страусинному совать голову в песок - уголовное преследование - это политический террор, призванный запугать и дезориентировать население, воспрепятствовать укреплению и организации гражданского обшества. [ читать дальше ]

[17.09.18]Каратели выпускают своих - таких же карателей, но попавшихся или нарушивших законы круговой поруки, их отодрали розгами, - а лакеи от порки становятся только послушнее, - и отпустили. А оболганный и замордованный гражданин не только сидит, куда его определил очередной Сидоров или Никандров, но и является объектом пристального внимания Голикова или Агафьевой, - ведь если его посадили, значит, у него что-нибудь осталось: надо найти и взять или заставить его отдать. Одновременно на него нацелены испуганные и жадные взоры замгендиров типа Григория Элькина из Ростеха, зиц-председателей однодневок вроде ДНП Акуловские усадьбы и СНТ Радость в новой Москве Романа Кузюры, спецагента Службы внешней разведки П.Карюхина, профстукача Е.Лозовой, потому что они уже нашкодили, и если людей, посаженных с их доноса или в результате их рейдерских действий, выпустят, что с ними будет? Не надеясь на закон, люди практикуют самосуд, отсюда бунты в тюрьмах, Сизо и колониях, нападения на полицейских, несовершеннолетние террористы, вандализм. Не верь, не бойся, не проси и не надейся: коли случится, что вашего следователя-палача разоблачат и осудят, как Сидорова и Морозова из ГСУ Москвы, - это не дает никакого шанса на то, что вас оправдают и выпустят на свободу. Каратели прикрываются решениями послушных судей, и вам придется обращаться в тот же суд, что вас посадил с подачи следователя и заказчика - вряд ли вам так повезет, что и судью поймают за руку... [ читать дальше ]

[17.09.18]Вымогались деньги, но для власти ты стал политическим врагом, потому что удовлетвоворить твои законные требования можно только сломав систему, которую венчает лично президент страны. Дело возбудили, обвинили, объявили в розыск, в качестве меры пресечения присудили арест. Это, конечно, не столь эффектный в смысле одиозности случай, от которого у Путина волосы дыбом встали, но совершенно равный ему по масштабам и беспределу нарушения прав. Но на мое письмо администрация президента России от имени Путина сообщила: не компетентен; вот так вот, и как быть волосам рядового гражданина, до сей поры не знаю.Волосы дыбом не встали, как у Путина, узнавшего, что человека привлекли к ответственности за преступление, совершенное путем написания заявления в прокуратуру. Я знаю уже массу примеров такого рода. Я написал Путину о том, что по заказу топотуна из Ростеха Григория Элькина и его рейдеркоманды - бывшего налоговика Романа Кузюры и уволенного агента СВР Павла Карюхина, по ложному доносу члена группы Е.Лозовой человека оболгали и возбудили против него уголовное дело на том основании, что будто бы у члена этой команды Е.Лозовой в 2006 году пропали из ячейки Газпромбанка деньги, заложенные в одном из отделений ГПБ. Следователь Мастеренко из Троицкого округа написала обвинительное постановление, хотя накануне сама признала в присутствии адвоката, что не видит оснований в возбуждении дела, но этого от нее требует ее начальство. Дело тут же перебросили новому начальнику ГСУ Москвы генералу Агафьевой и она с помощью капитана Голикова быстро достряпала блюдо, несмотря на то, что из Газпромбанка пришло официальное письмо, что в 2006 году даже отделения банка, на которое ссылается в своем пасквильном заявлении Лозовая, не существовало, оно было открыто только в 2011. [ читать дальше ]


  курс валют (ЦБ РФ)
USD 0.00 (0.00)
EUR 0.00 (0.00)

  12.05.18 :: новости
На фоне трагических событий на Украине опыт Белоруссии, долго служившей чуть ли не главным пугалом Восточной Европы, выглядит практически историей успеха. В стране укрепляется национальная идентичность, наличие которой было под сомнением в момент обретения независимости, а также создано дееспособное государство, умудряющееся успешно лавировать между интересами соседей-гигантов и использовать любую возможность для своей выгоды. Может ли Белоруссия если и не послужить Украине примером, то хотя бы дать пищу для размышлений о том, как развиваться, когда и если нынешний кризис будет преодолен? Белоруссия и Украина обладают набором сходств. Белорусы и украинцы – восточные славяне. Оба языка, белорусский и украинский, промежуточны между русским и польским – двоюродными братьями, каждый из которых ближе к белорусскому и украинскому, чем друг к другу. По количеству совпадающих морфем белорусский и украинский – самые близкие друг другу языки. Как белорусы, так и украинцы по большей части православные христиане. Обе страны находятся в географическом промежутке между Россией и Евросоюзом или между условным Брюсселем и безусловной Москвой как центрами силы и фокусами притяжения. Поэтому и Белоруссия, и Украина служили и служат объектами влияния обеих сторон. В 1920-е гг. на Украине и в меньшей степени в Белоруссии индустриализация вызвала массовое перемещение сельского населения в города. По инициативе Москвы началось массированное внедрение украинского и белорусского языков во властные структуры, науку, печать, среднее и отчасти высшее образование. Но когда на основе языковой коренизации сформировались воззрения на историю, подрывающие идею триединого русского народа, московская власть свернула кампанию. Важно, однако, понимать, что возникшие исторические теории служили инструментом, а не причиной отмежевания от России. Причина состояла в долговременном политико-экономическом и общекультурном доминировании России, приведшем к тому, что значительная часть белорусов и украинцев стала себя с нею отождествлять. А раз так, то и отстранение от России стало способом национального самоопределения и для украинцев, и для белорусов.

На фоне трагических событий на Украине опыт Белоруссии, долго служившей чуть ли не главным пугалом Восточной Европы, выглядит практически историей успеха. В стране укрепляется национальная идентичность, наличие которой было под сомнением в момент обретения независимости, а также создано дееспособное государство, умудряющееся успешно лавировать между интересами соседей-гигантов и использовать любую возможность для своей выгоды. Может ли Белоруссия если и не послужить Украине примером, то хотя бы дать пищу для размышлений о том, как развиваться, когда и если нынешний кризис будет преодолен? Белоруссия и Украина обладают набором сходств. Белорусы и украинцы – восточные славяне. Оба языка, белорусский и украинский, промежуточны между русским и польским – двоюродными братьями, каждый из которых ближе к белорусскому и украинскому, чем друг к другу. По количеству совпадающих морфем белорусский и украинский – самые близкие друг другу языки. Как белорусы, так и украинцы по большей части православные христиане. Обе страны находятся в географическом промежутке между Россией и Евросоюзом или между условным Брюсселем и безусловной Москвой как центрами силы и фокусами притяжения. Поэтому и Белоруссия, и Украина служили и служат объектами влияния обеих сторон. В 1920-е гг. на Украине и в меньшей степени в Белоруссии индустриализация вызвала массовое перемещение сельского населения в города. По инициативе Москвы началось массированное внедрение украинского и белорусского языков во властные структуры, науку, печать, среднее и отчасти высшее образование. Но когда на основе языковой коренизации сформировались воззрения на историю, подрывающие идею триединого русского народа, московская власть свернула кампанию. Важно, однако, понимать, что возникшие исторические теории служили инструментом, а не причиной отмежевания от России. Причина состояла в долговременном политико-экономическом и общекультурном доминировании России, приведшем к тому, что значительная часть белорусов и украинцев стала себя с нею отождествлять. А раз так, то и отстранение от России стало способом национального самоопределения и для украинцев, и для белорусов.

Две «не России»
24 апреля 2018Григорий ИоффеПопытка сопоставления Белоруссии и УкраиныГригорий Иоффе – профессор Рэдфордского университета (Вирджиния, США).Резюме: В Белоруссии успех инклюзивного гражданского национализма обязан поражению национализма этнического, не нашедшего поддержки в обществе, но ее опыт может быть востребован на Украине. Cамоотторжение последней от России было слишком резким и искусственным и потребует оздоровительной коррекции. А элементы гражданского национализма важны для установления мира и согласия на Украине.Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.На фоне трагических событий на Украине опыт Белоруссии, долго служившей чуть ли не главным пугалом Восточной Европы, выглядит практически историей успеха. В стране укрепляется национальная идентичность, наличие которой было под сомнением в момент обретения независимости, а также создано дееспособное государство, умудряющееся успешно лавировать между интересами соседей-гигантов и использовать любую возможность для своей выгоды. Может ли Белоруссия если и не послужить Украине примером, то хотя бы дать пищу для размышлений о том, как развиваться, когда и если нынешний кризис будет преодолен?
Сходства Белоруссия и Украина обладают набором сходств. Белорусы и украинцы – восточные славяне. Оба языка, белорусский и украинский, промежуточны между русским и польским – двоюродными братьями, каждый из которых ближе к белорусскому и украинскому, чем друг к другу. По количеству совпадающих морфем белорусский и украинский – самые близкие друг другу языки. Как белорусы, так и украинцы по большей части православные христиане. Обе страны находятся в географическом промежутке между Россией и Евросоюзом или между условным Брюсселем и безусловной Москвой как центрами силы и фокусами притяжения. Поэтому и Белоруссия, и Украина служили и служат объектами влияния обеих сторон. И не только влияния, но и посягательств, столь же неизбежных, сколь неизбежно движение воздуха из области высокого давления в область с низким. На протяжении нескольких веков как протобелорусы, так и протоукраинцы осциллировали между Польшей и Россией. Применительно к украинцам об этом выразительно написал Эндрю Уилсон, согласно которому эта осцилляция продолжалась шесть веков, и только на рубеже XIX и XX столетий притяжение к России наконец взяло верх. В отношении Белоруссии о том же еще выразительнее написала Нина Мечковская: «Принципиальной проблемой белорусской истории всегда была проблема культурного и политического выживания... в тени России и Польши. Это незавидная геополитическая судьба – быть объектом польской и русской ассимиляции и двух мощных и враждебных друг другу экспансий». И еще: не далее как в конце XIX и даже в начале XX века «все, что приподнималось над неграмотным крестьянским бытием, будь то церковь, школа или власть предержащая, автоматически становилось или “русским” (и православным), или “польским” (и католическим)». Оборотная сторона такого разнонаправленного тяготения к центрам силы, причем в едином славянском массиве, состоит в том, что как в Белоруссии, так и на Украине «национальное пробуждение» припозднилось, по крайней мере по сравнению с русскими и поляками. Как белорусы, так и украинцы веками отвечали понятию demotic ethnie. Именно так Энтони Дэвид Смит называл этнические группы без верхних социальных слоев, ибо последние ощущали свою принадлежность к внешним фокусам притяжения: или к России, или к Польше. Учитывая, что в номинально белорусских и украинских городах и местечках имелось еще и значительное еврейское население, до начала массовой урбанизации как украинцы, так и белорусы были городскими меньшинствами. В 1920-е гг. на Украине и в меньшей степени в Белоруссии индустриализация вызвала массовое перемещение сельского населения в города. Одновременно была предпринята попытка «коренизации». По инициативе Москвы началось массированное внедрение украинского и белорусского языков во властные структуры, науку, печать, среднее и отчасти высшее образование. Но когда на основе языковой коренизации сформировались воззрения на историю, подрывающие идею триединого русского народа, московская власть свернула кампанию. Согласно указанным идеям, как Украина, так и Белоруссия считались теперь продолжателями «европейских» традиций Киевской Руси и Великого Княжества Литовского, в то время как Россия оказывалась прямой наследницей азиатских деспотий и к тому же узурпировала обще-восточнославянский этноним «русские». Вне зависимости от степени исторической адекватности, эти взгляды способствовали психологическому отмежеванию от России. Во время Второй мировой войны и на Украине, и в Белоруссии часть национальной интеллигенции сотрудничала с нацистами. Важно, однако, понимать, что возникшие исторические теории служили инструментом, а не причиной отмежевания от России. Причина состояла в долговременном политико-экономическом и общекультурном доминировании России, приведшем к тому, что значительная часть белорусов и украинцев стала себя с нею отождествлять. А раз так, то и отстранение от России стало способом национального самоопределения и для украинцев, и для белорусов. Вопрос лишь во внешней конъюнктуре и методах этого отстранения, соответственно, в целесообразности такого его прочтения, которое не вызывало бы негодования и обвинений в черной неблагодарности. Когда в свое время сама Москва инициировала коренизацию, надежным идеологическим основанием ей служила ленинская оценка великорусского шовинизма, запечатленная в знаменитой статье «О национальной гордости великороссов». Трудно себе представить аналогичное подспорье в контексте дня сегодняшнего.

Различия

Совокупность различий между Украиной и Белоруссией почти так же значительна, как и набор общих черт. Украина вчетверо больше Белоруссии по населению и почти втрое по территории. Украина ресурсно богаче, естественное плодородие ее почв выше и запасы рудного сырья обильнее.

Из двух припозднившихся национализмов украинский укоренился в массовом сознании все же раньше белорусского. Если на Украине зрелые националистические организации вроде Революционной украинской партии Михновского существовали уже в самом начале ХХ века, в Белоруссии даже единое самоназвание утвердилось лишь в конце 1920-х гг. на востоке и не раньше 1940-х гг. на западе. В книге «Записки западного белоруса» врач-терапевт Иван Данилов, родившийся в 1924 г. и выросший в Брестской области, признает, что даже в конце 1930-х гг. большая часть сельских жителей продолжала называть себя тутейшими (местными). Это самоназвание, как и способность протобелорусов менять свою идентичность в зависимости от того, кто контролирует территорию их проживания, едко высмеял Янка Купала в трагикомедии «Тутэйшыя», написанной в 1922 г. и угодившей под запрет Советской власти.

Во время Второй мировой масштабы коллаборационизма на Украине были несравненно большими, чем в Белоруссии, где число военизированных пособников нацистов не превышало ста тысяч. Да и самим оккупантам Украина представлялась этнической общностью, тогда как в существование белорусов оккупационная администрация поверила лишь к 1943 г., когда разрешила деятельность Центральной рады во главе с Радославом Островским.

В послевоенные годы в СССР диссидентство на ниве украинского национализма было объектом неизменного внимания органов безопасности. Белорусский же вклад в диссидентское движение, как написал Александр Мотыль в своей книге 1987 г.
с характерным названием «Взбунтуются ли нерусские?», был практически неизвестен. К концу существования СССР Белоруссия подошла более русифицированной, чем любая другая советская республика. Столь же сильно восточнославянская Украина в этом отношении отстала от Белоруссии. Даже на левобережной Украине языком общения в малых городах и деревнях был русско-украинский суржик, а в правобережной Украине, особенно в Галиции, близкий к литературной норме украинский был в ходу повсеместно. В Белоруссии аналогом суржика, трасянкой, тоже пользовалась большая часть мелкогородского и сельского населения. Но уже к концу советского периода трасянку потеснил литературный русский язык с вкраплением лишь полутора десятков белорусских слов. От белорусского в трасянке осталась по сути только фонетика.

Если вечно живой суржик породил такой поп-культурный шедевр, как Верка Сердючка, то белорусская трасянка до сих пор порицается сторонниками как «грамотной» русской, так и «грамотной» белорусской речи. Как и сама Сердючка, суржик – явление Восточной Украины, тогда как Украина в целом – страна в культурно-языковом отношении поляризованная. Более того, у Харьковской, Луганской и Донецкой областей в этом отношении больше сходства с Белгородской и Ростовской областями и с Краснодарским краем, чем с областями Западной Украины. В Белоруссии такой поляризации нет. Конечно, Западная Белоруссия была и остается более ухоженной, чем Восточная. Костелы и католические кладбища, а также элементы дворцовой и садово-парковой архитектуры, совсем не характерные для российской провинции, в западной части Белоруссии органически встроены в культурный ландшафт. Но при этом в Белоруссии нет ни аналога Галиции, ни аналога Крыма. «Галициеобразной» в принципе могла бы стать Гродненская область с ее высокой долей католиков (194 прихода на 174 православных) и людей с польской идентичностью (21,5%). Однако и на Гродненщине преобладает вполне литературный русский язык, в том числе и среди поляков. Абсолютно доминирует он и в Минске, где, однако, существует небольшая прослойка интеллигентов, перешедших на белорусский в сознательном возрасте.

О том, насколько коммуникация на белорусском популярна и востребована, можно судить по недавнему (январь 2018 г.) фейсбучному посту Змицера (Дмитрия) Лукашука, белорусскоязычного корреспондента Еврорадио. На минской улице к нему подошел мужчина среднего возраста. «Не подскажешь ли, где тут такой-то номер дома?» – спросил прохожий. «Пройдеце да таго перакрыжавання, – услышал он в ответ. – Там направа і метраў праз семдзесят будзе па левым баку». «С каждым моим словом, – отметил Лукашук, – мужик все более недоуменно сводил брови. Потом изумленно-подозрительно спросил: ты что, не русский?»

– Не-а! – ответил Лукашук.

– А кто?

– Белорус!

– Подожди – я ж тоже белорус!

Ну, тогда можешь расслабиться – и ты не русский. Спокойно можешь говорить нормально.

Как сообщает далее Лукашук, «мужик завис, а я, указав в сторону нужного ему перекрестка, пошел дальше. Это Белоруссия, ну...».

В сфере национального сознания или, как теперь принято говорить, идентичности ситуация в Белоруссии тоже специфична. Впечатления сторонних наблюдателей здесь не только не излишни – они отвечают сути самоидентификации перед лицом значимого другого. «Вспоминается история, рассказанная... польской коллегой после посещения Минска», – пишет Юрий Дракохруст, журналист белорусской службы Радио «Свобода». «В переходе метро, где продавали компакт-диски с музыкой, она увидела бирки “Зарубежные исполнители”, “Российские исполнители”, “Белорусские исполнители”. И впала в ступор. Она даже спросила продавца: “А вот если российские исполнители отдельно от зарубежных, так, значит, Россия – не зарубеж?” – “Нет, конечно, это же Россия”», – ответил продавец. «Понятно. Так, значит, Белоруссия – это Россия?» – донимала моя коллега продавца. «Да нет же, Белоруссия – это Белоруссия, Россия – это Россия», – следовал ответ. Полька искренне не видела решения проблемы там, где белорус не видел [самой] проблемы».

«В [минском] аэропорту я прошу у какого-то мужчины зажигалку, – пишет российская журналистка Юлия Вишневецкая. – Он, не расслышав, переспрашивает. Я повторяю вопрос по-английски – мужик очень похож на иностранца: очки, серьга в ухе, на вид лет сорок.

– Да нет, я русский, – говорит он и тут же хлопает себя по лбу. – Ой, что я говорю? Я же белорус!»

Заметим, что Минск – самый белорусский город Белоруссии, в том смысле что только здесь есть прослойка белорусскоговорящих, практически отсутствующая в других областных центрах: Могилёве, Витебске, Гомеле, Гродно и Бресте.

Если аналога Галиции в Белоруссии точно нет и не предвидится, с аналогами Крыма или, если угодно, Луганска дело обстоит и проще, и сложнее. Проще потому, что в условиях сплошной русификации вся Белоруссия могла бы претендовать на роль такого аналога. Сложнее, потому что в политическом смысле дружба с Россией монополизирована Александром Лукашенко. Это означает, что вся легально существующая политическая оппозиция ориентирована на Запад. Пророссийской же оппозиции нет как явления, хотя попытки создать что-то вроде русского национального движения имели место, но были пресечены на корню. Поэтому в реалиях сегодняшнего дня русскоязычность белорусов, на которую никто не покушается, не означает стремления присоединиться к России, хотя такое стремление и существовало в 1990-е годы. Более того, в начале 1990-х гг. оно даже было преобладающим, но стало убывать с началом (в 1996 г.) экономического роста. Согласно опросам, переломным оказался 2002 г., когда Владимир Путин предложил Белоруссии вступить в Российскую Федерацию шестью областями. Это подействовало отрезвляюще как на самого Лукашенко, так и на многих его сторонников. Частое посещение белорусами сопредельных областей России, где элементарного порядка и социальной защищенности меньше, чем в Белоруссии, также подталкивало и направляло этот тренд.

Стиль управления

Тут мы подходим к отличительной черте Белоруссии, каковой является не только специфика ее политического режима, но и качество государственного управления, в основе которого лежит ответственность и национально-государственный интерес работников этой сферы. «Президенту Лукашенко удалось, творчески используя фактор западного давления, вырастить в Белоруссии национально ориентированную элиту, что для постсоветского пространства результат, пожалуй, уникальный», – считает Кирилл Коктыш. По его мнению, становлению белорусской правящей элиты помогли более чем десятилетние западные санкции, когда попадание в санкционные списки становилось подтверждением важности и незаменимости того либо иного чиновника.

Шкурный интерес у белорусских чиновников тоже присутствует, но в масштабах более скромных по сравнению с их коллегами в двух братских восточнославянских странах. Даже политизированная Transparency International (TI) стала это отражать, правда, с большим опозданием. В 2016 г., например, Белоруссии был присвоен не слишком высокий ранг коррумпированности: 79-я страна в мире, тогда как Россия и Украина поделили 131-е место. Долгое время, однако, сказывалась предвзятая оптика, сквозь которую на Белоруссию смотрят на Западе. Скажем, в 2005 г. страна числилась по коррумпированности аж 105-й в мире. Теперь, когда от Белоруссии отстали с демократией, поскольку с 2014 г. геополитика стала восприниматься как нечто более важное, это сказалось и на индексе восприятия коррупции. Между тем еще в 2009 г. Балаш Ярабик, словацкий политолог, отмечал, что «как ни прискорбно это звучит, Лукашенко отличается большей национальной ответственностью и порядочностью, чем вся оранжевая элита Украины». То, что Ярабик долгое время был одним из ведущих «оперативников» в деле распространения демократии, придало его оценке особое правдоподобие.

В 2012 г. украинка Лина Клименко с соавтором статистическими методами подтвердила, что в основе положительного отношения белорусов к «режиму» Лукашенко лежит экономический успех. Другой аспект этого успеха, социальную защищенность, по-журналистски выразила уже цитированная Юлия Вишневецкая. Она «отправилась в эту страну с целью понять загадочную белорусскую душу, а в результате стала лучше понимать свою собственную». «А вы вообще что тут делаете? – спросил ее водитель на минском автовокзале.

– Да вот пытаюсь понять, чем Белоруссия отличается от России.

– Так вы на мою машину посмотрите! Видите, что тут написано? Airbag. Знаете, это что? Подушка безопасности. Вот этим и отличается.

От него я узнаю то, что мне потом здесь не раз еще скажут: жить в Белоруссии не хуже, чем в Европе, и уж точно лучше, чем в России, на Украине и даже в Прибалтике. Дороги здесь глаже, улицы чище, Лукашенко молодец, крутится, старается, только вот коммерсантов малость прижимает». Сегодня, впрочем, уже и не прижимает. Cпециально на этот счет в 2017 г. был подписан важный декрет № 7 от 23 ноября.

Еще один аспект белорусского порядка – эстетика землепользования, бросающаяся в глаза после пересечения российско-белорусской и украинско-белорусской границы. «Чтобы россиянину попробовать понять Белоруссию, первое знакомство надо начать именно с автомобильного путешествия», – пишет Мария Кучерова, российский эксперт в области образования. «Я очень рада, что границу между нашими странами впервые пересекла именно на машине... Большие белые аисты на длинных красных ногах, важно разгуливающие вдоль дорог. Просторы полей, где засеян каждый кусочек, и полное отсутствие борщевика. Ухоженные обочины, чистые и прямые дороги, на которых... водители соблюдают правила дорожного движения. Выбеленные коровники и стада довольных коров. В какой-то момент я вдруг поняла, что и лес тоже другой, он прозрачный. Белорусы говорят “звенящий”. И все это вместе взятое прямо или косвенно можно назвать рукотворным чудом, включая очищенный от бурелома лес. Оказывается, лес тоже можно прореживать».

Сделаем промежуточные выводы. Между Украиной и Белоруссией существуют два фундаментальных сходства и два не менее фундаментальных различия. Первое сходство состоит в их взаимной культурной близости и исключительной близости обеих к России, которая на протяжении нескольких веков задавала стандарты и нормы высокой и популярной культуры. Второе сходство вытекает из первого. Для самоопределения и Украине, и Белоруссии необходимо отмежеваться от России, причем тем более решительно, чем более глубоко и массово ощущение родства с нею. Разрыв с близким родственником всегда более драматичен, чем завершение шапочного знакомства.

Фундаментальное различие между Белоруссией и Украиной состоит в том, что в Белоруссии этнический национализм, то есть ценностное отмежевание от России на основе апелляции к культурно-историческому западничеству, якобы Россией растоптанному, не въелся в массовое сознание, тогда как на Украине национализм этнического типа был воспринят и ассимилирован примерно половиной населения, а в Галиции, до самого 1939 г. не входившей ни в какую русскоцентричную юрисдикцию, – преобладающей частью населения. Второе фундаментальное различие состоит в политическом режиме. В ноябре 2017 г. белорусский социолог Олег Манаев сообщил на американской конференции славистов, что в то время как в России место во властной вертикали служит средством обогащения, на Украине, наоборот, материальное богатство определяет положение во власти, и только в Белоруссии взаимосвязь власти и материального благополучия не детерминирована так жестко, как в двух соседних странах. Если исходить из общинно-коллективистских традиций восточного славянства в целом и устойчивого отождествления индивидуального предпринимательства с инородным лихоимством, можно предположить, что из трех политических режимов именно белорусский конгруэнтен традиционной культурной матрице. Неслучайно рейтинг Лукашенко превышает 60% не только на Украине, где своего популярного национального лидера просто нет, но и в России, где таковой имеется.

Контраст сегодняшнего положения вещей на Украине и в Белоруссии – следствие указанных различий. Во-первых, еще до начала полномасштабного кризиса на Украине белорусский ВНП на душу населения превосходил украинский в 2,3 раза, тогда как в 1990 г., накануне распада Советского Союза, всего на 25%. В 2011 г. совместно с Вячеславом Ярошевичем автор этой статьи пришел к выводу, что в постсоветский период Белоруссия превзошла и Украину, и даже Россию по росту ВНП, душевому производству и потреблению сельхозпродукции, душевым расходам на образование и здравоохранение, средней продолжительности жизни и младенческой смертности. Белоруссия обогнала Украину, хотя и уступила России в таких категориях, как валовой доход на душу населения, зарплаты, пенсии и производительность труда.

Обособление – разные пути

Не вдаваясь в перипетии внутриукраинского конфликта, отметим, что на Украине возобладало стремление не просто обособиться от России, но сделать это самым радикальным образом. Достаточно сказать, что в 2016 г. на торговлю с Россией приходилось всего 13,5% внешнеторгового оборота Украины, тогда как еще в 2010 г. на нее приходилось почти 32%. То обстоятельство, что и межличностные связи, и трудоустройство украинцев в России никуда не делись и, например, в 2017 г. только за девять месяцев Россию посетило 5,7 млн граждан Украины, говорит о резкости и неестественности разрыва межгосударственных связей. Интересно, что в самый разгар украинского кризиса (2014 г.) авторитетный специалист по геополитике Роберт Каплан написал в журнале Time, что «хотя демократические идеалы и близки многим на Украине, диктаты географии делают почти невозможной полную переориентацию этой страны в сторону Запада». Естественно, последовал шквал критики со стороны либерально-прогрессистского лагеря. Приземленная география, подминающая под себя сакральное и заповедное стремление к демократии – анафема «прогрессивного человечества». Проблема, однако, в том, что в основе стремления отбыть в самостийное плавание, которому противостоит география, лежит потребность в национальном самоопределении, а вовсе не в демократии.

«В России существуют две популярных и в действительности взаимоисключающих точки зрения на отношения России и Украины, русских и украинцев. Первая – Россия во многом сама виновата в “отколе” Украины от своего исторического ядра и выпадении Украины из русского цивилизационного поля, так как после распада Советского Союза Россия отпустила все постсоветские государства в “вольное плавание”, игнорировала возможности собственной “мягкой силы”, в результате чего это поле на Украине оказалось полностью захвачено евроатлантистами. Вторая точка зрения – украинцы с самого зарождения украинского национализма, еще в XIX веке, стремились к “освобождению” от русских: в этом смысле антирусские настроения, постепенно нараставшие в постсоветское время, были естественным продолжением, развитием тех тенденций, которые в силу исторических причин не могли столь явно проявиться ранее. На ваш взгляд, какая из этих позиций ближе к истине?» Этот вопрос недавно задали киевскому политологу Михаилу Погребинскому. Учитывая геополитические пристрастия Погребинского, я ожидал другого ответа. «Мне ближе вторая точка зрения, – сказал он. – Хотя и первая сыграла свою роль. Украинский проект изначально ориентировался на отталкивание от России, что неудивительно – языки близки, религия большинства – общая. Выбор – невелик. Либо отталкивание от близкого и более сильного (культурно и тому подобное), либо, рано или поздно – ассимиляция, как произошло с украинцами в России, в частности – на Кубани, где большинство населения – этнические украинцы».

Погребинский попал в самую точку. Отмежевание от России было неизбежным, хотя конкретные его формы и не были предопределены. «Но это не означает, – продолжал он, – что Россия не имела возможности влиять на украинские события последние 25 лет. Просто она этого не делала, исходя из мнения: мол, никуда не денутся. В итоге Россия проиграла Украину – пока не ясно лишь, проиграна битва или война. Важную роль в этом поражении сыграла неготовность признать существование украинского независимого государства де факто». И тут тоже Погребинский прав.

По логике вещей такое же отмежевание от России должно происходить и в Белоруссии. Такие издания, как Regnum и Eurasia Daily, уже давно неистовствуют, обвиняя Минск в лицемерии, двурушничестве, мягкой белорусизации (подумать только, в Белоруссии!), не говоря уже о паразитизме на российском добродетельном легковерии. Действительно, Белоруссия сохранила Россию в качестве донора и торгового партнера, но в то же время стремится наладить отношения с Западом. В Минске даже позволили себе подвергнуть судебному преследованию белорусских авторов ультрапатриотических российских изданий, усомнившихся в естественности белорусского языка и белорусской государственности. Более того, Минск извлек выгоды из кризиса на Украине, он повысил свою узнаваемость на международной арене, предложив себя в качестве переговорной площадки, и теперь рекомендует себя мировому сообществу в качестве донора стабильности и устроителя Хельсинки-2. Минск извлек выгоды и из страха Запада перед Россией. Теперь в глазах западных стратегов помогать Белоруссии крепить независимость важнее, чем бороться за демократию в этой стране. Поэтому в Белоруссию направился пусть небольшой, но устойчивый поток средств Евросоюза: на инфраструктуру и обучение бюрократии. А еще на Западе поняли, что управляемость восточноевропейской страны ничуть не менее важна, чем политическая ориентация правящего режима.

Последний вывод проистек напрямую из сравнений Белоруссии с Украиной. Тот же Балаш Ярабик, например, отмечает, что с Минском трудно договориться, но если уж договоришься, можно рассчитывать на его приверженность букве и духу договора. С Киевом же, напротив, договориться легко, но ни о каком следовании договоренностям с его стороны не может быть и речи. А все, оказывается, потому, что в Белоруссии есть государство, а на Украине его нет.

Не менее важно и другое. Отмежевание от России может следовать в фарватере традиционного для Восточной Европы этнического национализма, проникнутого русофобией, иногда переходящей в зоологическую. Но то же самое отмежевание принимает форму гражданского национализма, когда мирное сосуществование разных образов будущего, элементов национальной памяти и даже разных языков коммуникации становится нормой. Именно по такому, гражданскому, пути, пусть пока еще робко и несмело, и продвигается национальное строительство в Белоруссии. Да, место белорусского языка в публичном дискурсе может и возрасти, но русский в нем останется. Да, роль Великого княжества Литовского в становлении белорусов как нации будет признана, но и роль Российской империи и ее советской инкарнации, а также роль Великой Отечественной войны останется определяющей. Да, Белорусская Народная Республика, возникшая сто лет назад и просуществовавшая около девяти месяцев, да так, что ее мало кто заметил, будет считаться первой попыткой государственного строительства. Но не меньшее значение будет придаваться VI Конференции организаций РКП(б) Западной области, провозгласившей Белорусскую Советскую Республику, из которой потом возникла независимая Белоруссия.

Гражданский национализм по-мински

Хотя в Белоруссии возможное торжество инклюзивного гражданского национализма обязано поражению национализма этнического, не нашедшего поддержки в обществе, ее опыт вполне может быть востребован на Украине. Во-первых, потому, что самоотторжение последней от России было слишком резким и искусственным и в силу этого потребует оздоровительной коррекции. Во-вторых, элементы гражданского национализма важны для установления мира и согласия на Украине. Маловероятно, что к этому когда-либо приведут нормативы национальной памяти, внедряемые Владимиром Вятровичем. Даже после «изъятия» Крыма, Донецка и Луганска на Украине остается достаточно людей, для которых Степан Бандера – чужой, тогда как Владимир Высоцкий, Виктор Цой и Михаил Булгаков, которых Вятрович назвал щупальцами русского мира, вполне свои.

Характерно, что в Белоруссии никто на эти щупальца не покушается, как и на русский язык. Более того, Лукашенко – единственный кроме Путина постсоветский национальный лидер, который поздравляет проживающих в России ветеранов советского искусства и шлет соболезнования в связи с их кончиной. Эта его привычка отвечает чаяниям простых белорусов.

На тему возможной востребованности белорусского опыта на Украине емко высказался Михаил Минаков, профессор Киево-Могилянской академии в интервью белорусской редакции Радио «Свобода» летом 2017 года. «У белорусов есть определенная историческая вина перед всей Восточной Европой и соседними обществами. Это вина за создание довольно привлекательной авторитарной модели. Но нужно понимать, что, когда во второй половине девяностых режим Лукашенко только устанавливался, он совсем не был привлекательным. А вот 25 лет спустя мы смотрим и понимаем, что так и не достигли позднесоветского уровня ВНП в фиксированных ценах, а белорусы его почти удвоили. И эта социально-экономическая цена свободы и несвободы впечатляет... Из всех шести членов “Восточного партнерства”... только одна Белоруссия контролирует всю свою территорию... Мы дважды пытались изменить правила игры. Революционные циклы между 1991 и 2004 и между 2005 и 2014 гг. протекали приблизительно так: обещание демократии, свободы и достатка; олигархизация; попытка установления авторитарного режима; восстание и новое обещание демократии. Этот цикл мы прошли дважды и уже сделали третий заход».

Вкупе с нищетой и коррупцией колебательный контур новейшей украинской истории привел к массовому бегству населения. Сегодня трудно оценить его реальный масштаб, ибо миллионы украинцев уже отбыли в Россию, Польшу и другие страны включая Белоруссию. Все это позволяет прогнозировать, что геополитический маятник рано или поздно качнется в восточную сторону – не потому, что спасение именно там, а по той же инверсионной логике, которой подчинены революционные циклы. Время плавно перетекает в пространство и наоборот. Да и многовековая история осцилляции между Востоком и Западом едва ли выпала из генетического кода. Когда же качнется маятник, тогда и окажется востребованным на Украине опыт белорусского государственного строительства и белорусского гражданского национализма.Но для того чтобы это произошло, ему нужно дать возможность свободно развиваться на родной почве. Для этого надо приструнить великодержавных российских «политологов», бьющихся в истерике от каждого проявления белорусской инаковости и использующих синдром оставленной жены для теоретического окормления своих воззрений на Белоруссию. Полезно прислушаться к предостережению Погребинского и признать: Белоруссия – близкое, но все же другое государство. Забвение этого предостережения чревато не только невостребованностью белорусского опыта на Украине, но и потерей самой Белоруссии.
Украинский вопрос для будущего России
24 апреля 2018Федор ЛукьяновФёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.Резюме: Украинский конфликт подводит черту под моделями государственного и военно-политического устройства в Европе, какими они сложились в предшествующие эпохи. Возврата к ним уже не будет, но и окончательное размежевание «по берлогам» невозможно. Пришло время задуматься о том, кем Россия и Украина будет друг для друга в предстоящие десятилетия.Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Нас осталось мало: мы да наша боль, Нас немного, и врагов немного. Булат Окуджава Двадцать первого ноября 2013 г. глава правительства Украины Николай Азаров подписал распоряжение Кабинета министров приостановить процесс подготовки к заключению соглашения об ассоциации с Европейский союзом. Киевские власти пришли к выводу, что необходимо внимательнее изучить последствия такого шага для экономического развития, в частности для торговых отношений с Россией. Это формальное уведомление касалось сложного и непонятного подавляющему большинству населения юридического документа. Но именно оно спровоцировало самый острый, глубокий и кровопролитный кризис на территории бывшего СССР за два с лишним постсоветских десятилетия. Спор из-за соглашения с ЕС стремительно перерос в конфликт общеевропейского уровня, сотряс основы европейского порядка, сложившегося после холодной войны, который, как считалось, является сердцевиной и глобального устройства. Дело было, конечно, не в «глубокой всеобъемлющей зоне свободной торговли» как таковой. Просто во многом техническая тема экономической интеграции вдруг стала точкой, в которой сошлось все. Ощущение Москвы, что с 80-х годов прошлого века ее интересы и пожелания сознательно игнорируют, хладнокровно распространяя все дальше на восток структуры, полноправное участие России в которых не предусматривалось. Стремление объединенной Европы вдохнуть новую жизнь в свой зашатавшийся интеграционный проект, высечь искру энтузиазма и уверенности в будущем, аналогичную той, что возбудила на свершения Старый Свет в 1989-1991 годах. Желание обобщенного Запада поставить прочный заслон растущим амбициям России. За почти четверть века она так и не вписалась в отведенные ей расплывчатые рамки – элемент «большой Европы», обязанный приспосабливаться к ее меняющимся правилам, но не допущенный к их выработке. И если до определенного момента (середина 2000-х гг.) Москва честно старалась все-таки угнездиться в отведенной нише, то со второй половины десятилетия начала все громче заявлять о том, что желает большего.
Тупик, в который зашла Украина в деле строительства современной дееспособной государственности, тупик настолько беспросветный, что среди «продвинутого» класса сформировался запрос на внешнее управление со стороны «цивилизованного мира». Провал российской политики. С начала 1990-х гг. она неизменно руководствовалась на украинском поле необходимостью решать сиюминутные конъюнктурные задачи, и не добилась ни одной из долгосрочных целей – ни геополитических, ни экономических, ни культурно-гуманитарных. Постсоветская иллюзия России На последнем стоит остановиться поподробнее. Москва с самого начала предпочла технократический рецепт в его постсоветском понимании – ложечку профессиональной дипломатии (особенно на первом этапе, когда надо было решать множество практических проблем становления государств после распада общей страны) размешать в большом количестве меркантильных бизнес-интересов и добавить щепотку культурно-национальных пряностей для аромата. Отчасти подобная «деполитизация» темы стала следствием осознанного решения не бередить болезненные язвы национально-государственного и гуманитарного размежевания двух очень близких и тесно переплетенных народов. В том, что они очень болезненные, никто не сомневался. Отчего-то считалось, что со временем чувствительность снизится, тогда и можно будет заняться.

Существовала и другая причина. Отсутствие или крайняя слабость ценностной базы сделали российскую политику в целом и внешнюю – в частности машиной (иногда – ржавой и отвратительно скрипящей, когда-то – смазанной и умело налаженной) оперативного реагирования на текущие обстоятельства. Это свойственно всем «полям», на которых действует Россия, а в современном безумном мире зачастую становится и единственно возможным поведением. Но курс в отношении Украины больше, чем на любом другом направлении, служил еще и отражением внутренних процессов, практик и системы представлений, формировавших (или деформировавших) саму Россию после СССР. Злую шутку сыграла близость языка и траекторий развития, привычка считать соседнюю республику, а потом страну фольклорной разновидностью того же самого, что у нас. Лучшим олицетворением такого подхода был многолетний посол Российской Федерации в Киеве Виктор Черномырдин. Один из ведущих архитекторов постсоветской России и создатель «Газпрома», он по определению не мог воспринимать Украину иначе, чем обособившееся по какому-то недоразумению подразделение единого народно-хозяйственного комплекса. Благодаря грубоватому юмору и недюжинной харизме советского начальника Виктор Степанович снискал невероятную популярность в Киеве. А отменное знание закулисных экономических ниточек позволяло ему великолепно ориентироваться в мутной взвеси, которую всегда представляла собой украинская политика.

Это, однако, сослужило в итоге нехорошую службу – иллюзия понимания процессов и владения предметом привела Москву к серии катастрофических провалов. (Подчеркну, речь здесь не о вине лично посла Черномырдина, а о системном изъяне отечественной политики, наиболее ярким символом которого он был. Та же линия, только в гораздо менее публичном и обаятельном виде, продолжалась и при его преемнике.)

Украинская политико-экономическая элита переиграла гораздо более могучего «старшего брата», втянув его именно в такую – менее политическую, зато максимально бизнес-ориентированную парадигму отношений. Оказалось, что в полусвете коррупционно-олигархических связей и паутине непрозрачных сделок представители Украины чувствуют себя более органично и естественно, чем даже их весьма искушенные российские визави. Им удавалось выкачивать из России и российско-украинских отношений огромные средства, временами «впаривая» россиянам активы, которым впоследствии невозможно было распоряжаться, а политическая ценность инвестиций (якобы покупка влияния и «мягкая сила») раз за разом оказывалась нулевой. В итоге пресловутая украинская элита матерела и набирала влияние в первую очередь благодаря России. Что совершенно не мешало тем же людям последовательно выстраивать национальный политический проект, полностью ориентированный на то, чего Россия пыталась не допустить, – вхождение Украины в евро-атлантические структуры. Однако, громко возражая, Россия либо бездействовала, либо спохватывалась в моменты очередного нокдауна, но ответные движения, как правило, только еще больше придавали Киеву импульс скольжения по тому пути, с которого Москва хотела его столкнуть.

Разрушительная тактика Украины

Впрочем, оборотной стороной тактических выигрышей украинской элиты стал ее же стратегический проигрыш. Преуспеяние правящего класса не трансформировалось (да и не собиралось) в построение эффективного и успешно развивающегося государства. Недовольство общества и его отчуждение от меркантильной и коррумпированной верхушки вело к росту внутренней напряженности и эрозии главного достижения Украины по сравнению со многими постсоветскими странами – способности избегать фатальных потрясений, топить коллизии в вязкой среде бесконечных махинаций. До поры до времени это работало, но ресурс соглашательства оказался не безграничным. Тем более что реализация национального проекта, ориентированного на Евро-Атлантику, подошла к черте, за которой уже нужно было делать решающий шаг. А это означало бы принятие определенного набора ценностей, точнее говоря – принципов организации государства и общества, которые никак не соответствовали нравам постсоветских элит.

Россия такой шаг делать и не собиралась, так что растущее расхождение отечественной модели с усредненной европейской не считалось недостатком, а постепенно стало подаваться и как преимущество. Украина же не имела альтернативной схемы, но не соответствовала и декларируемой. Символический смысл отказа Виктора Януковича подписать соглашение об ассоциации с ЕС (не умаляя значения российской «убедительности») вполне понятен. Четвертый президент Украины являл собой плоть от плоти постсоветской системы, а сближение с Евросоюзом в идеале должно было эту систему ликвидировать, заменив ее чем-то другим. И хотя система, без сомнения, намеревалась после заключения договоренностей «замотать» невыгодные ей аспекты отношений с Европой, как она годами успешно делала это в отношениях с Россией, внутренний тремор имел место.

Примечательно, что получилось в конечном итоге. Система, по сути, нашла выход из описанной выше дилеммы – олигархическое сообщество пошло на рискованное для него соглашение с Евросоюзом, но, фактически спровоцировав военно-политический кризис, обезопасило себя от слишком настойчивых требований партнера – что вы от нас хотите, война… Так что система пережила майданную революцию и дальнейшие тектонические сдвиги, правда, цена для страны оказалась запредельной.

Взрыв и обвал 2014 г. связан со многими причинами. Прежде всего – с острым разочарованием части населения и обидой Запада, не простившего Януковичу дерзкого «кидалова» в преддверии широко разрекламированного Вильнюсского саммита «Восточного партнерства». Тем более что «перекупил» его уже изрядно демонизированный Владимир Путин. Дальнейший сюжет – начиная с событий в Крыму и далее через обострение на востоке Украины к войне и жесткому политическому клинчу – диктовался в основном логикой противостояния России и Запада. Украинцы, как это не раз уже бывало в их истории, оказались в жерновах большой геополитической игры, что никогда не сулит ни одному народу ничего хорошего.

Конец СССР

Но если рассматривать коллизии четырехлетней давности в историческом контексте, важно обстоятельство, из-за которого дальнейшая фабула представляется в особом свете. Майдан, смена юрисдикции Крыма и междоусобица в Донбассе подвели финальную черту под историей Союза ССР, призрак которого надолго пережил его юридическое упразднение. Признание Россией результатов референдума в Крыму и принятие полуострова в состав Российской Федерации отменило негласное табу на изменение административных границ СССР, которого до того момента придерживались все участники постсоветской политики. Примечательно, что, патронируя, например, Приднестровье и даже признав в 2008 г. независимость Абхазии и Южной Осетии, Москва никогда не поддерживала идею их присоединения к России. То есть контуры прежних административных границ оставались в силе. Крым стал прецедентом. Конечно, надо учитывать специфику, историю именно этой территории и то, как она оказалась в составе Украинской ССР, но все равно качественный сдвиг налицо.

Границы – далеко не единственная, а в каком-то смысле – и не главная тема, связанная с советским наследием. Украинский кризис поднял на поверхность вопрос самоидентификации – «кто мы?», который по-разному и с разной степенью успеха и Россия, и Украина старались обойти на протяжении всего периода государственной независимости друг от друга.

Советский Союз не был просто еще одной империей, как все предыдущие, в том числе Российская. Он опирался на мощный концепт, оперировавший национальными устремлениями различных народов и создававший квазигосударственные образования – но для того, чтобы построить на их основе общую транснациональную идеологически мотивированную идентичность. И хотя распад СССР, вызванный во многом именно обострением национальных противоречий, положил концепту конец, возникшая общность оказалась более живуча, как и те самые контуры административных границ. В частности, попытки уйти от окончательной самоидентификации отличали и российско-украинские отношения. Прежде всего с российской стороны (отсюда бесконечно повторяемая до сих пор официальная мантра об «одном народе»), но и с украинской тоже. В украинском случае воплощением советского культурного шлейфа служит как раз правящая коррупционно-олигархическая система, привыкшая за годы независимости работать на полутонах, извлекать выгоду из нечетко прочерченных границ. 2014 год не случайно реанимировал вопрос о «Русском мире», превратив его и в политический инструмент, и в способ самоидентификации. Само понятие отсылает не к советскому прошлому, скорее это возвращение к дискуссиям XIX – начала ХХ века – «украинский вопрос», осмысление национального, культурно-религиозная тематика. Но сложность и многомерность этой дискуссии, споров о различных вариантах идентичности в рамках империи были уничтожены именно советским временем (см. статью в этом выпуске о судьбе «малоросса»). В итоге исчезновение советского и невозможность вернуться к досоветскому привело к бинарному черно-белому столкновению, гражданской войне даже не на востоке Украины, а в том самом «Русском мире».

Жутковатый апокриф времени кровопролитных и стратегически бессмысленных боев за донецкий аэропорт в 2014 г.: силы ДНР предлагают сдаться окруженным в одном из терминалов «киборгам» из ВСУ, на что слышат в ответ сопровождаемое отборным матом «Русские не сдаются!» Конфликт в Донбассе стал разломом воображаемого сообщества и шоковой терапией в сфере национального строительства и суверенизации.

Украина в ее современных границах – очень удачливый продукт имперской экспансии и последующей внутренней оптимизации империи. Экспансии, что примечательно, не своей, а чужой. (Справедливости ради, замечу, что удачливость в качестве созданного посторонними руками государственного проекта оплачена огромной человеческой ценой. Поскольку сегодняшняя Украина столетиями была не субъектом, а местом действия имперской борьбы, внешние экспансии беспощадным катком прокатывались по этой земле.) Сама Россия в результате распада большого государства потеряла территории и часть статуса, Украина же приобрела и то, и другое, причем исключительно мирным путем. Но не обрела третьего – однородности, ощущения всеобщей сопричастности. Потрясение Майдана, потеря Крыма, война на востоке и острейший антагонизм с Россией вроде бы призваны такую однородность сформировать – создать политическую нацию, которая так и не возникла за 23 мирных года.

Нация строится на резком отмежевании от России, противостоянии ей, и дальше ничего в этом смысле не изменится. Трагическая сторона культурно-цивилизационной близости – максимальная жестокость ее разрыва. Но второй опорой мыслилось ускоренное вхождение в интегрированное европейское пространство, а здесь возникли препоны. Не только из-за состояния Украины, но и из-за того, что сама объединенная Европа вступила в стадию интровертности, ее и без того крайне низкая готовность абсорбировать Украину скукожилась еще больше.

Украина после России

Спустя почти пять лет после начала кризиса и четыре с лишним года после смены власти на Украине предсказывать развитие событий в этой стране и в российско-украинских отношениях – тщетное занятие. Все чрезвычайно зыбко. Правда, есть константы, которые уже определились и не изменятся.

Советской Украины нет и больше никогда не будет. Ее нет даже на географических картах – Крым теперь относится к Российской Федерации. Ее нет в экономическом смысле. Та потенциально очень перспективная экономика с мощным индустриальным компонентом и прочными связями с Россией, которую Украина унаследовала от СССР и теоретически могла бы развивать, не просто исчезает по причинам политико-экономического кризиса, но и целенаправленно ликвидируется за ненадобностью, в том числе директивными способами. Будущая Украина должна (надеется) стать полезной составной частью европейского пространства, то есть ей необходимо адаптироваться к восточноевропейской модели сервисной и отчасти сельскохозяйственной страны, промышленность только мешает. Что бы ни произошло политически, невозможно представить себе возвращения к системному экономическому взаимодействию с Россией, которая и сама стремится обособиться от ненадежного соседа. Газово-трубопроводная составляющая, которая неразрывно связывала две страны, сохранит свою значимость еще какое-то время, явно дольше объявленного 2019 г., но цель обхода Украины – приоритет России (см. обзоры в этом номере).

Культурная близость неизбежно сжимается. Наверное, усердие самых оголтелых культуртрегеров, которые объявляют Булгакова и Цоя агентами врага, со временем угомонится. Но меры по всеобъемлющей украинизации продолжатся, а значит следующие поколения будут смотреть на Россию совершенно иначе, постепенно утрачивая эмоциональную связь с ней, которая была раньше и еще сохраняется теперь.

Политическая элита постсоветского извода безнадежно дискредитировала себя. Ее последним дивертисментом станут, скорее всего, выборы 2019 г. (подробнее в статье Владимира Брутера), затем и внутреннее, и внешнее давление заставит осуществить ротацию. Нет гарантии, что следующую когорту составят более качественные государственные деятели, но их понятийный аппарат и строй мышления сформирован совсем иначе (см. статью Глеба Павловского в этом номере). Возможно, им удастся приблизиться к мечте многих современных украинских интеллектуалов, насколько не доверяющих собственному правящему классу, что готовых согласиться на внешнее управление. Правда, тогда что-то придется делать с националистами, а это не так легко. При этом сохранится высокий уровень милитаризации сознания нации как эффективный инструмент консолидации в условиях неблагополучия. А главное – непонятен уровень готовности Европейского союза, например, всерьез брать на себя ответственность за Украину. Тем более неясно, что будет происходить в этой связи через три-пять-семь лет, Европа явно вступает в период серьезных перемен.

Бросить Киев ни Европа, ни США не смогут, тем более на фоне все более острых противоречий с Россией. Так что некоторый уровень поддержки Украине будет обеспечен долго. Но хватит ли этого для развития? Йельский историк Тимоти Снайдер, большой друг Украины, в новой книге доказывает, что никакие европейские страны, вопреки распространенному мнению, не смогли построить у себя успешные национальные государства (даже гиганты, наподобие Франции, Великобритании и Германии), а на деле могут существовать только в качестве империи (пока они не распались) или в составе Европейского сообщества/союза (исследователь, похоже, сознательно отбрасывает примеры, не укладывающиеся в эту схему, например, скандинавские страны, но относительно Восточной Европы умозаключение кажется более обоснованным).

Применительно к Украине это означает, по его мнению, что она обречена, если останется проектом самостоятельного национального государства, но способна реализовать свои мечты в составе ЕС, куда ее надо обязательно принять. Проблема как раз в том, что судьба Евросоюза под вопросом, и сейчас ему явно не до того. (С этими рассуждениями перекликается опубликованное в этом номере интервью Ивана Крастева, где он, в частности, говорит о том, что наиболее острая проблема современной Европы – преодоление последствий не Второй, а Первой мировой войны, которая и разрушила имперский мир.)

Россия после Украины

Что делать России? Для начала понять, что прежнего уже нет. Постсоветский опыт отношений с Украиной можно рассматривать разве что в качестве негативного примера – как не надо было поступать. Но даже и его критический анализ мало что даст, потому что другим стал объект политики, изменились характеристики Украины – то, что могло бы принести более благоприятный результат в девяностые или нулевые годы (целенаправленная работа по формированию конструктивно настроенных элит, активные усилия по поддержанию и распространению культурного и языкового влияния, формирование устойчивой «прорусской» политической силы, отказ от поощрения коррупции и покупки лояльности сомнительных доброхотов и пр.) не будет работать теперь. Не факт, что достаточно сработало бы и тогда, но в условиях 2020-х гг. уже не стоит и рассуждать.

События середины 2010-х гг. подвели черту не только под периодом конца ХХ – начала XXI века, когда была предпринята попытка радикально переустроить Европу в соответствии с представлениями ее западной части (подробнее на эту тему – в статье Тимоти Колтона и Самуэла Чарапа). Россия эту попытку, можно сказать, отразила (это некоторое упрощение, но отказ России вписаться в «большую Европу» по атлантическим лекалам сыграл решающую роль в ее неудаче), однако сама оказалась в совершенно иной геополитической и культурно-психологической ситуации.

Идея Тима Снайдера о том, что европейские страны не сумели преодолеть травму распада империй, и лишь европейская интеграция стала заменой утраченных идентичностей (стоит, наверное, вспомнить слова бывшего председателя Еврокомиссии Баррозу, который в порыве откровенности как-то назвал ЕС империей нового типа), важна для России. У нее не получится стать национальным государством, хотя многие именно так видели направление развития после распада СССР. Как писал Алексей Миллер, «восприятие нации-государства в качестве нормы можно считать одним из примеров некритического евроцентризма современной русской политической мысли… Особенности… советского наследия, а именно институционализация и территориальное закрепление этничности, делают невозможным построение нации-государства». Возвращение к имперскому прошлому тоже невозможно, хотя понятие империи как формы организации государства и общества сегодня уже не звучит безвозвратным анахронизмом, как казалось на волне эйфории либерального переустройства конца ХХ века. Наконец, эпоха после СССР стала важным экспериментом, результат которого – Россия не укладывается в чужие наднациональные схемы. Значит, как пишет в этом номере Андрей Тесля, ей нужно новое понимание имперского проекта – как предпосылка развития уже в новых условиях. Концепция «Русского мира», пережившая потрясение в связи с событиями на Украине, может стать составной частью такого проекта, если очистить его от ирредентизма и реваншизма. (См. подборку мнений о его будущем.)

Вечная российская одержимость «стратегической глубиной», необходимостью отгораживаться от внешних угроз «буферными зонами» – даже если удалось бы восполнить потери предыдущего периода – больше не отвечает на главные вызовы. «Стратегическая глубина» теперь включает в себя такие понятия, как «ёмкость рынка», «взаимосвязанность» (не синоним взаимозависимости, скорее – талант быть нужным многим), умение всеми способами приумножать человеческий капитал (в том числе и за счет уже упомянутого «Русского мира»), способность проекции собственного нарратива (что не равно культурному или языковому влиянию), готовность применять правильный вид силы в нужный момент.

«Украинский вопрос» для России XXI века: насколько страна будет способна реализовать свои возможности и потребности в мире, кардинально отличном от того, что существовал в предыдущие столетия. И вопрос этот – открытый. Как в плане перспектив России, так собственно и в части Украины. Все перечисленные выше вероятные характеристики соседней страны не означают предопределенности по одной причине – они сами во многом являются производной от внешних политических обстоятельств, над которыми Украина не властна и которые имеют обыкновения меняться. В истории это уже бывало, ее судьба как территории, находящейся на стыке крупных культурно-исторических и геополитических общностей, поворачивается в ту или иную сторону по мере складывания новых конфигураций вокруг. И сами жители этой территории в разные эпохи демонстрировали высокую степень адаптивности к меняющимся обстоятельствам и способность принимать патронат наиболее сильного игрока.

Какие конфигурации могут сложиться в Европе и Евразии через пять, двенадцать, двадцать лет – гадать сейчас бесполезно. Снова, а это случается, как минимум, раз в столетие, все пришло в движение, происходит перекройка экономического и политического ландшафта. Подъем Азии и перспектива превращения Китая в глобальную экономическую державу номер один чреваты изменениями геоэкономической, а значит и геополитической карты планеты. Европа на этой карте перестает быть сердцевиной, хотя и остается важным «довеском» любого глобального процесса. Особенно важным для России – по культурным и экономическим причинам, которые сохранятся еще очень долго. А Украина оказывается уже не эпицентром основной борьбы, но фактором, опосредованно влияющим на возможности ее участников, прежде всего России. И России придется искать способ, чтобы этот фактор, как минимум, не работал против нее, а в идеале был бы на ее стороне. Хроника Украины – это повторение одних и тех же сюжетов из века в век. Трагизм булгаковской «Белой гвардии» соседствует с залихватским абсурдом «Свадьбы в Малиновке», уютный колорит Диканьки – с героическим пафосом «Тараса Бульбы». Специфика этой страны оказалась после распада СССР не по зубам России, которая так и не нашла ключа к отношениям с Киевом. Но она стала неприятным сюрпризом и для западных держав. Те полагали, что в украинском случае имеют дело с большой и проблемной «Польшей номер два», однако столкнулись с чем-то совершенно особенным. Тем, что, может быть, имело шансы на некую общеевропейскую унификацию, если бы ЕС оставался в лучшем своем состоянии и мог посвятить много сил и энергии украинскому проекту. А поскольку это теперь уже маловероятно, финал снова открыт, что бы ни происходило сейчас, история продолжает свое движение по спирали.

Европейцы (и до некоторой степени американцы) уже довольно активно участвуют в проекте. Не думаю, что они готовы непосредственно менять правящие элиты. В процессе гос- и нацстроительства на Украине Европа и Америка, по сути, участвуют уже четверть века. Конечно, нельзя сказать, что этот проект удался… все это время, говоря об Украине, повторяют одно и то же – раньше все было плохо, но теперь мы нащупали необходимую формулу внутренних реформ. Это говорили и 20 лет назад, и 15, и 10. После 2014 г. Украина добилась некоторого прогресса, но все согласятся, что впереди еще долгий путь, успехи проекта национального строительства на Украине по меньшей мере сомнительны. Конечно, здесь есть влияние и российского фактора… Но нацстроительство – очень тонкий и хрупкий процесс; уничтожить или глубоко дестабилизировать нацию гораздо проще, чем построить. Я смотрю на перспективы без оптимизма. Что же до степени участия или объема обязательств – со стороны США этот уровень уже гораздо выше, чем можно было себе представить. Я не думаю, что такое участие может преодолеть серьезное противодействие, но участие эластично, оно легко восстанавливает утраченные в результате такого противодействия позиции. Уровень вовлечения Европы отличается от американского, конечно, поскольку Украина – в Европе, и Европа не может вернуться домой, как могли бы американцы. Один из постулатов политики ЕС в том, что каждый новый член Евросоюза хотел бы иметь своими соседями других членов Евросоюза. Конечно, такой подход не лишен своих ограничений, но страны, соседствующие с Украиной, по понятным причинам хотели бы, чтобы она была членом ЕС. И мне такая политика представляется достаточно мудрой. Она сложна для исполнения, конечно, но в этом и состоит гений Евросоюза, стимулирующего каждую страну способствовать стабильности и развитию демократии в соседских странах. В случае с Украиной противодействие со стороны России затрудняет этот процесс, который с самого начала был очень непростым. И я не уверен в конечном успехе этого предприятия, но уверен в том, что Европа будет в него вовлечена очень серьезно.


Преодолеть логику нулевой суммы 23 апреля 2018Тимоти Колтон, Самуэль ЧарапНовый взгляд на вечный конфликтТимоти Колтон – профессор государственного управления Гарвардского университета. Самуэль Чарап – старший научный сотрудник корпорации РЭНД. С 2011 по апрель 2017 был старшим научным сотрудником по России и Евразии Международного института стратегических исследований (IISS). Резюме: Политика и России, и Запада в постсоветской Евразии в тупике. России пора признать, что подход с нулевой суммой к соседям оказался крайне затратным, рискованным и контрпродуктивным. США и ЕС – что парадигма модульных решений, механического разрастания институтов без компромиссов со всеми, включая Россию, больше не сработает.Главная/Архив номеров/№3, 2018 г. Холодную войну привели к мирному завершению государственные деятели, которыми руководило понимание безотлагательности решительных действий, ощущение, что они находятся в состоянии цейтнота и окно возможностей скоро закроется. В нынешнем кризисе преобладает решимость сохранить укоренившиеся позиции, а не стремление найти решение. Замороженные конфликты в постсоветской Евразии, к списку которых добавились Крым и Донбасс, нашли отражение в замороженном мышлении политиков. Даже созданная с благими намерениями в декабре 2014 г. «Группа мудрецов ОБСЕ по европейской безопасности как общему проекту» не дала ничего нового. Окончательный доклад группы в основном повторял хорошо известные нарративы Запада и России о периоде после холодной войны.

Нынешний исторический момент отличается от событий 25-летней давности. Конечно, не стоит забывать о принципе «не навреди». Но в данном случае осторожность со временем превратилась в формалистскую, бездумную политику. Пришло время возродить дебаты о будущем постсоветской Евразии, привязав их к нынешним реалиям. Нужно закончить с перечислением проблем и осуждением неправильного поведения той или другой стороны, и перейти к новаторским и реалистичным предложениям, которые позволят прекратить игру с отрицательной суммой.

Соперничество за регион началось незапланированно, на протяжении более 10 лет после окончания холодной войны оно оставалось практически незаметным. Со временем основные внешние акторы стали более решительно и последовательно стремиться к одностороннему преимуществу. Вместо того, чтобы попытаться выработать привычку к взаимовыгодному сотрудничеству, они постоянно нацеливались на победы за счет другой стороны. За этим следовала контрэскалация, государства повышали ставки, даже если политика была плохо продуманной и контрпродуктивной. Региональные игроки лишались возможности маневра, потому что внешние акторы могли в любой момент потребовать полной лояльности. Стремление к одностороннему выигрышу – геополитическому, геоэкономическому и геоидейному – не оставляло места компромиссам. Игра с нулевой суммой принесла соответствующие результаты – с отрицательной суммой. Границы государств были пересмотрены, распространилась враждебность и даже ненависть, отношения глобальных держав оказались разрушены.

Обязательным условием переоценки должно стать признание того факта, что политика и России, и Запада в постсоветской Евразии зашла в тупик. Для России это означает признание, что подход с нулевой суммой к своим соседям оказался крайне затратным, рискованным и контрпродуктивным. Регулярное использование принуждения – будь то политическое, военное или экономическое – оттолкнуло страны, которые при других обстоятельствах могли бы быть вместе с Россией. США и ЕС должны признать, что, несмотря на успехи в Центральной и Восточной Европе, дальнейшее применение методики 1990-х гг. – распространение евроатлантических институтов на восток, к границам России, но не на нее – уже нежизнеспособно. Парадигма «модульных решений», механического разрастания институтов без переговоров со всеми заинтересованными сторонами, включая Россию, и компромиссов, теперь не сработает. Сохранение статус-кво надолго продлит нестабильность и некачественное государственное управление в странах региона, закрепит атмосферу холодной войны в отношениях России и Запада. Украинский кризис, который мы наблюдаем с 2014 г., ясно демонстрирует реальность такого варианта.

Ирония последних конфликтов заключается в том, что на данном этапе ни НАТО, ни ЕС не могут предложить полноправного членства «государствам-лимитрофам». Даже если бы в регионе не было замороженных конфликтов, а «государства-лимитрофы» соответствовали стандартам ответственного госуправления, функционирования рынка и демократических процедур, которые требуются для вступления в европейские и евроатлантические структуры. В Североатлантическом альянсе нет единства по поводу предоставления гарантий безопасности странам, которым Россия периодически угрожает и в которые иногда вторгается. Евросоюз переживает самый глубокий кризис в своей истории, учитывая проблемы еврозоны, экономический спад, неконтролируемые волны миграции с Ближнего Востока и из Северной Африки, терроризм и Brexit. Когда на кону выживание блока, думать о приеме новых членов не приходится.

Признание того, что политика институционального расширения на посткоммунистическую Европу и Евразию, несмотря на прошлые успехи, выработала ресурс, не означает, что Запад обязан согласиться на доминирование России в соседних странах. На самом деле дальнейшее расширение возглавляемых Россией институтов в регионе – тоже неподходящее решение, вне зависимости от того, какую политику выберет Запад. Те государства, которые уже оказались участниками российских инициатив, останутся там из-за давления или отсутствия иных вариантов; многие, наверно, убежали бы, если бы могли. Российские проекты регионального управления не пользуются особой поддержкой в других странах.

Западным и российским политикам также стоит пересмотреть геоидеи, которые часто лежат в основе их политики. Западу нет смысла наставить на праве всех стран делать собственный выбор, если он не хочет или не готов предоставить им этот выбор (как членство в НАТО и ЕС) или нести ответственность за его последствия. Дурную службу Евросоюзу сослужила догматическая убежденность в нормативной гегемонии – естественном превосходстве его систем и структур – в регионе, где гегемония оспаривается Россией и системами самих «государств-лимитрофов», у которых выработалась аллергия на реформы. Российская концепция неделимой безопасности часто сводится к тоске по соглашению великих держав в стиле Ялты, которое бы закрепило, а не разрешило противоречия в регионе. Такой договор не сработал бы, даже если бы его удалось согласовать (что невозможно). Идея фикс Кремля о том, что Россия должна быть лидером постсоветских государств, чтобы ее воспринимали всерьез как глобального игрока, – скорее мантра, чем основанная на фактах стратегия; к тому же она раздражает даже ближайших союзников Москвы.

Следует также прекратить геоидейные бои с тенью: утверждения России о сфере влияния в постсоветской Евразии и противодействие тому со стороны Запада. Может ли хотя бы одна из сторон пояснить, что конкретно подразумевается под региональной сферой влияния? Чем она отличается, скажем, от отношений США со странами Западного полушария или отношений Германии с соседями по ЕС? Конечно, различия существуют, но о них редко говорят. Реально ли полагать, что Россия, обладая на порядок бóльшим весом, чем ее соседи, не будет оказывать на них никакого влияния? И разумно ли ожидать, что страна такого глобального масштаба, как Россия, будет наблюдать со стороны, как геоэкономические и геополитические блоки приближаются к ее границам, постепенно поглощая соседние страны? Чарльз Капчан, отвечавший за политику в отношении «государств-лимитрофов» в Совете по национальной безопасности при Обаме, писал: «Соединенные Штаты вряд ли будут спокойно сидеть на месте, если Россия начнет создавать альянсы с Мексикой и Канадой и размещать военные объекты по периметру американской границы».

Утверждения России о том, что «государства-лимитрофы» и центральноазиатские страны входят в сферу ее влияния или зону «привилегированных интересов», как выразился Дмитрий Медведев, лишены смысла, как и яростное возражения Запада. Что такое привилегированные интересы? Является ли заявленная привилегия абсолютной, относительной или предельной? Претендует ли Россия на то, что только за ней остается решающее слово в регионе? Касается ли это исключительно вопросов национальной безопасности или также внутренней политики, социальных проблем и т.д.? Что важнее: методы, которые выбирает Кремль для оказания влияния, или сам факт влияния? Как Москва собирается учесть предпочтения государств в этой «сфере», особенно тех, которые после 1991 г. стремились к альтернативным партнерствам, чтобы уравновесить регионального гегемона? Даже если западные лидеры преодолеют свои сомнения и пойдут на соглашение с Россией, будет ли оно реально работать, если не учесть в нем мнения этих стран?

Снять табу на диалог о региональном порядке без предварительных условий – первый важный шаг, который мы должны сделать, если хотим остановить разрушительное геополитическое, геоэкономическое и геоидейное соперничество и прекратить конфронтацию России и Запада, достигшую опасного уровня в последние годы. Если Запад позволит призракам Ялты помешать нормальному разговору с Россией, это будет безответственным и в конечном счете саморазрушительным решением. В то же время Москве не стоит ожидать, что ее соседей можно будет навсегда исключить из диалога, который напрямую касается их будущего.

Подобные переговоры в нынешней атмосфере недоверия, взаимных упреков и нагнетания страхов потребуют значительных инвестиций политического капитала. Понадобится время, чтобы выйти за рамки нынешних враждебных подходов в регионе и найти точки соприкосновения. Стороны должны быть готовы умерить свои максималистские амбиции и пойти на компромиссы, которые оставят всех в той или иной степени неудовлетворенными. Только так можно достичь успеха. Западу нужно перестать требовать, чтобы Россия сдалась и приняла его условия. России пора прекратить мечтать о возвращении к старым добрым временам политики великих держав, будь то «большая тройка» 1945 г. или «европейский концерт» 1815–1914 гг., и признать, что соседние государства будут иметь право голоса во всех соглашениях, которые их касаются. А соседям нужно отказаться от ожидания национального спасения извне и осознать, что безопасность и благополучие их стран находится в их собственных руках.

Если такие переговоры когда-нибудь состоятся, на них следует рассмотреть новые институциональные варианты для «государств-лимитрофов», которые станут мостом между евроатлантическими институтами и российскими интеграционными структурами. Соглашение о таких «мостах» позволит снизить накал соперничества великих держав в регионе и заняться актуальными проблемами, стоящими перед «государствами-лимитрофами» и, таким образом, будет серьезнейшим шагом к тому, чтобы оставить в прошлом игру с отрицательной суммой. Вот предварительный список критериев для новых договоренностей, которым придется соответствовать:

Они должны быть приемлемыми для всех заинтересованных сторон.

Приоритет – экономическому росту, реформам и модернизации в «государствах-лимитрофах» на период обозримого будущего. Пусть эти страны сохранят возможность поддерживать связи и с ЕС и с ЕАЭС по своему усмотрению, что позволит осуществлять многовекторную интеграцию вместо того, чтобы настаивать на исполнении обязательств, делающих ее невозможной.
Стороны переговоров должны взять на себя обязательства проводить регулярные, инклюзивные консультации и найти консенсус, прежде чем они займутся изменением институциональной архитектуры региона. Это позволит избежать односторонних изменений статус-кво.
Все стороны подтверждают обязательство уважать суверенитет и территориальную целостность друг друга и воздерживаться от применения силы для разрешения споров. В рамках этого процесса Россия обязуется, когда для этого придет нужное время, вывести войска из районов, где суверенитет не оспаривается ни одной из сторон, например, Приднестровье и Донбасс.
Переговоры не следует увязывать с разрешением территориальных споров, договоренности должны создавать равные для всех сторон гуманитарные, экономические критерии и критерии безопасности в зонах конфликтов и вблизи них. Сторонам следует обеспечить гарантии нейтрального отношения ко всем, – фактически отодвинув политические разногласия на второй план, – чтобы эти критерии удалось согласовать и применять, не нарушая «красные линии» суверенитета. Страны с непримиримыми позициями смогут решать практические вопросы, касающиеся благополучия жителей зон замороженных конфликтов, не идя при этом на политические уступки. Как минимум, эти шаги позволят ослабить напряженность и уменьшить страдания людей и, возможно, заложат фундамент для политического урегулирования.
Даже если эти очень общие условия будут выполнены, жестких переговоров не избежать. Конечно, в нынешних обстоятельствах сделать это невероятно сложно. Но не невозможно. Хельсинкский Заключительный акт, возможно, даже более амбициозный проект, был выработан в середине 1970-х гг., в разгар холодной войны. Этот документ сам по себе не прекратил холодную войну – и переговоры, о которых мы говорим, даже если они увенчаются успехом, помогут ослабить напряженность, но не ликвидируют ее полностью. И если за столом переговоров будут присутствовать «государства-лимитрофы», призраки Ялты не проснутся.

Необходимым первым шагом станет открытое – системно-политическое – стремление Запада к обозначенному компромиссу. Россия вряд ли сделает первый шаг, отчасти потому что многие в Москве все еще чувствуют себя отвергнутыми и униженными после попыток Медведева в 2008-2009 годах. Западу стоит протестировать готовность России к переговорам.

Такой первый шаг не будет означать, что Запад склонился перед требованиями России. Предлагаемые переговоры потребуют от всех сторон готовности идти на болезненные компромиссы. Запад должен признать, что модель, отлично работавшая в Центральной и Восточной Европе, не подходит для постсоветской Евразии. России придется жестко придерживаться ограничений, которые новые договоренности установят для ее влияния, и отказаться от военного вмешательства в соседние страны. На базовом уровне Москве пора смириться с тем, что соседи являются по-настоящему суверенными государствами и именно так их и нужно воспринимать, даже если Москве это неудобно.

Плодотворные переговоры по этим вопросам – не просто способ обеспечить толику взаимопонимания между великими державами. Переговоры о новых институциональных механизмах для региональной архитектуры в постсоветской Евразии дадут государствам региона реальный шанс – бóльший, чем когда-либо прежде – на безопасность, реформы и процветание. Продолжение прежнего авантюрного соперничества – гарантия небезопасности, политической дисфункции и экономической отсталости региона. Символ этого кошмара – судьба Донецкого международного аэропорта имени Сергея Прокофьева.

Неприятная правда заключается в том, что сегодня ни Россия, ни Запад не верят, что противоположная сторона готова пойти на компромисс. Руководство России убеждено, что Запад всегда будет стремиться к расширению, придвигаясь ближе к ее границам и даже вглубь ее территории. Многие западные политики уверены, что Россия – это государство-хищник, движимое идеей господства над соседями.

К сожалению, опасения обеих сторон небезосновательны. Те, кто их разделяют, могут указать на десятки причин, по которым предлагаемые нами переговоры могут провалиться. Но пугающие последствия длительной конфронтации оправдывают попытки достичь соглашения. Если не предпринять таких попыток – т.е. идти к новой холодной войне – это будет верхом политической безответственности.

Данная статья представляет собой отрывок из книги «Украинский кризис: победителей нет», которая вышла в виде специального выпуска журнала «Россия в глобальной политике» по заказу и при содействии МДК «Валдай».

«Самое трудное – переходить от символической политики к реальной»
23 апреля 2018
Иван Крастев
Иван Крастев – председатель Центра либеральных стратегий в Софии, постоянный научный сотрудник Института гуманитарных наук в Вене и автор статей для многих периодических изданий


Резюме: Децентрализация Украины гораздо лучше соответствует национальному характеру. Каждый раз, как украинский президент пытался изображать из себя президента России, это заканчивалось катастрофой. Украинцы просто не готовы примириться с чрезмерной централизацией власти, говорит Иван Крастев.

Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Давайте дружитьShare On FacebookShare On Twitter
Подписаться на новости журнала

Ваш email

Like globalaffairs on Facebook

Добавить в блог Оставить комментарий Печать
Тегимиграция ЕС Украина Германия Европа Польша брексит Украинский кризис Великобритания Турция холодная война история идеология Россия-Украина Вторая мировая война Путин пропаганда Государство Крым
Иван Крастев – руководитель Центра либеральных стратегий в Софии и ведущий научный сотрудник Института гуманитарных наук в Вене, один из наиболее проницательных комментаторов социально-политических процессов Европы. Он распознает многие из них задолго до того, как они становятся очевидны.

– Герой популярного украинского сериала «Слуга народа» – простой учитель истории Василий Голобородько, в одночасье ставший президентом Украины, – по сюжету добивается значительных успехов. В частности, Украина достаточно скоро получает вожделенный «безвиз» с Евросоюзом. На следующее утро герой обнаруживает, что страна обезлюдела – все украинцы уехали в Европу. К счастью, это оказывается только сном, вернее, ночным кошмаром молодого президента. Может ли такой апокалиптический сценарий «европейской интеграции» и в самом деле грозить Украине?

– Страх перед тем, что все уедут и некому будет даже свет погасить, – не только украинский и не только кошмар. Это было лучшее, что случилось со всей Восточной и Западной Европой после 1989 г., но также и то, чего мы больше всего боимся теперь. Давайте обратимся к природе сильнейшего отторжения, даже враждебности к иммигрантам, которое продемонстрировали все без исключения страны Восточной Европы, входящие в ЕС. Надо понимать, что причина не столько в страхе перед самими иммигрантами (в конце концов, те пока попадают в другие страны ЕС), сколько в собственной травме восточноевропейских стран, связанной с эмиграцией оттуда. На недавних выборах в Германии максимальное количество голосов «Альтернатива для Германии» получила не в районах, приютивших наибольшее количество беженцев, а там, откуда уехало больше всего эмигрантов; восточная часть Германии (бывшая ГДР) за последние 25 лет потеряла около 15% населения.

В этом контексте проблема миграции может стать актуальной и для Украины. В конце концов, процесс интеграции в ЕС – это в некотором смысле эмиграция Востока на Запад. Проблема в том, что кто-то эмигрирует на Запад сам, в одиночку, а кто-то – вместе со своей страной. Вступление в ЕС предполагает принятие институтов и практик Союза, его законодательства, стиля жизни, наконец. Чем дольше адаптация, тем больше людей, готовых действовать самостоятельно. Это, разумеется, отражается на внутриполитической жизни этих стран. Я не думаю, что в этом Украина будет чем-то принципиально отличаться от Болгарии, Румынии или Польши.

Из страны в первую очередь уезжают не самые, скажем, лучшие или умные, но самые предприимчивые, готовые рисковать, менять уклад жизни. А это – наиболее активная часть населения, от которой можно было бы ожидать самой активной поддержки внутренних реформ. Депопуляция важна не столько в силу количества людей, покидающих страну, сколько в силу того, что для многих эмиграция оказывается главной жизненной альтернативой. Решая, как организовать жизнь, люди заключают, что проще сменить страну, чем пытаться сменить правительство. Этот феномен проявился в процессе миграции из деревень в города в 50-е – 70-е гг. ХХ века. Тех, кто оставался жить в деревне – даже если они жили лучше, чем те, кто уехал в город, – считали отсталыми, инертными. И это будет главной проблемой Украины.

Прежде всего из-за слабости ее экономики – украинцам, конечно, проще зарабатывать в Европе. И эта проблема, вероятно, на Украине будет серьезнее, чем в других восточноевропейских странах, поскольку перспективы ее присоединения к ЕС очень туманны. При этом кошмар Василия Голобородько представляется мне достаточно реальным – если люди считают отъезд в другую страну возможным выходом из положения (даже когда не уезжают физически), они гораздо менее мотивированы что-то активно менять в своей.



– И что Европа сможет сделать с гипотетической волной иммигрантов с Украины?

– Европейский парадокс состоит в том, что экономике Европы нужны мигранты или роботы, а европейский электорат не хочет их. «Иммиграционный шок» европейцев вызван вовсе не количеством мигрантов. За 2015–2016 гг. в Европу приехало меньше 2 млн человек – это 0,5% населения Европы. И принимали их в основном такие страны, как Германия или Швеция. Украинцев в Европе не воспринимают в качестве культурной угрозы, а часть проблемы из-за наплыва беженцев с Ближнего Востока связана как раз с тем, что они считались носителями именно такой угрозы, «агентами» иного образа жизни и т.п.

В Польше, наотрез отказывающейся принимать беженцев с Ближнего Востока, никто особенно не протестует против трудовых мигрантов с Украины. Так что переселение составит бóльшую проблему для Украины, чем для Евросоюза. Конечно, трудовая миграция – принципиально иной феномен, чем беженцы из зоны военных действий, люди с совершенно иным статусом. Другое дело, что уже сегодня тяжело отличить мигрантов от беженцев, а в дальнейшем будет еще труднее с учетом климатических изменений, локальных конфликтов и т.д.

Но вряд ли задача интегрировать трудовых мигрантов с Украины представляет сколь-либо серьезную сложность для большинства европейских стран. С основными проблемами столкнется Украина и украинцы, а не Европа и европейцы. Во-первых, украинцам все же придется испытать на себе несколько больший уровень враждебности со стороны уже состоявшихся европейцев, им будет несколько сложнее интегрироваться в европейский рынок труда. А во-вторых, рост возможный эмиграции из Украины, как я говорил, затруднит процесс трансформации самой Украины. Но, честно говоря, украинцы и русские – самые востребованные трудовые мигранты, особенно в Центральной Европе.



– А имеет ли смысл вообще обсуждать интеграцию Украины в Европу, если некоторые эксперты ставят под вопрос само существование Евросоюза уже в ближайшей перспективе?

– Не спешите хоронить Евросоюз. За последние несколько лет он пережил уже четыре серьезных кризиса, существенно повлиявших на его структуру, функционирование и представление о собственных перспективах. Более того, каждый из кризисов нес потенциальную угрозу дестабилизации и развала. Но парадокс в том, что, несмотря на то что ни один из этих кризисов не удалось в полной мере разрешить, их развитие и взаимовлияние стабилизировало ЕС, и сейчас экономические показатели и опросы общественного мнения показывают, что сейчас он – в лучшей форме, чем был в конце 2016 года.

Итак, кризис еврозоны разделил Европу на север и юг, на кредиторов и должников. Российско-украинский конфликт разрушил сложившееся в ЕС убеждение, что военная сила нерелевантна в европейской политике; мы полагали ее сутью экономику и культурную, цивилизационную привлекательность – но нам пришлось взглянуть на мир по-новому. Референдум в Великобритании лишил еврозону третьей по мощи экономики и сделал перспективу дезинтеграции ЕС – немыслимую ранее – реальностью. Иммиграционный кризис, оказавшийся самым значительным из четырех, разделил Европу на Восточную/Центральную и Западную, заставив задуматься над природой европейских границ, вопрос о которых после Первой мировой войны всегда был ключевым для европейской идентичности. Главной посылкой, из которой исходил ЕС, было «жесткие бюджеты – мягкие границы». При этом Евросоюз полагал, что всегда будет граничить с новыми потенциальными участниками Союза. Иммиграционный кризис потребовал снова пересмотреть природу границ, вернуть границы-барьеры. Но если вы хотите менять границы, надо понимать, где проходят внешние границы Евросоюза. И вернуть границы-барьеры – непростая задача, поскольку одна из основополагающих идей состоит как раз в том, что границы совсем не так важны, как это считалось раньше.

И вот тут как раз начался европейский парадокс, неожиданный для многих (в том числе и для меня). Вслед за тем как Греция, Италия и другие заявили, что невозможность превысить трехпроцентный дефицит бюджета лишает их перспектив экономического развития, развитие иммиграционного кризиса заставило ЕС принять положение о том, что расходы на беженцев не будут учитываться в дефицитных статьях бюджета – и мы получили невиданный дотоле уровень гибкости при разработке бюджета.

«Брекзит», казалось, усугубил внутриполитический разлад в ЕС, но в итоге консолидировал его. Каждый кризис разделял европейцев на разные лагеря, но их взаимодействие и взаимовлияние одновременно наделяло Евросоюз гибкостью, столь ему необходимой. Так, миграционный кризис столкнул Восток и Запад Европы, возник риск появления устойчивого антибрюссельского и антиберлинского «вышеградского» блока, и в то же время российско-украинский кризис разделил страны вышеградской группы, когда одни (Польша, в частности) настаивали на ужесточении санкций против России, а другие (Венгрия или Чехия, например) не испытывали по этому поводу энтузиазма.

Сегодня непросто определить, где заканчивается диалектика и начинается ирония. Всю вторую половину ХХ века Великобритания была главным мировым переговорщиком, обсуждая, в частности, со своими бывшими колониями вопросы экономических взаимоотношений, то есть, по сути, условия их независимости. И во всех этих переговорах Великобритания занимала сильную позицию – опыт, знания и ресурсы были на ее стороне, а партнеры по переговорам такого опыта не имели и были вынуждены приобретать его уже по ходу дела. А теперь, ведя переговоры с ЕС, Великобритания сама оказалась в положении бывших колоний из-за того, что последние 20 лет она сама никогда не проводила переговоров – всем занимался Брюссель. В итоге власти Великобритании сейчас лихорадочно ищут экспертов, способных справиться с этой задачей, а на фоне неспособности покинувшей ЕС страны самостоятельно, эффективно отстаивать свои интересы растет уверенность стран-членов ЕС в возможностях и способностях Союза.



– В недавно вышедшей книге «После Европы» Вы пишете, что у Старого Света нет ни возможности, ни желания открыть границы. Но в случае с продвижением на Восток вообще и с Украиной в частности Европа продемонстрировала явное желание эти границы расширить. Если Европа не опасается наплыва иммигрантов с Украины, то, может быть, Украине предстоит стать «гаванью», способной приютить мигрантов, стремящихся попасть в Европу из других стран – с Ближнего Востока, например?

– Нет, конечно. Для того чтобы принимать у себя мигрантов, нужно, во-первых, функционирующее сильное государство, а украинское сейчас – самое, пожалуй, хрупкое в Европе. Оно просто не справится с такой задачей. Во-вторых, если сейчас мигранты не хотят ехать в Польшу или Болгарию, то почему они захотят ехать на Украину? Несколько лет назад Тони Блэр предлагал создать нечто вроде сети убежищ для мигрантов вдоль границ ЕС – но это, конечно, нереалистично. Европа не планирует превратить Украину в буферную страну. И если европейцы не особо обеспокоены перспективой наплыва мигрантов с Украины в Европу, то им стоит все же озаботиться тем эффектом, который массовая эмиграция может оказать на социально-экономическое положение в самой Украине.

Рынок труда Украины, как и многих других постсоветских республик, недостаточно гибок для того, чтобы обеспечить приезжих работой. С другой стороны, Украина гораздо более привычна, чем другие страны Восточной Европы, к этническому разнообразию – это наследие Советского Союза. Европейское наследие в этом смысле совершенно иное. Россия – второй в мире реципиент миграционной рабочей силы после США. Большинство этих мигрантов – выходцы из Центральной Азии, владеют русским. Восточноевропейские страны не имеют такого опыта взаимодействия с мигрантами вообще, тем более с мигрантами, не принадлежащими к основным этническим группам, образующим государство. Но я все же не думаю, что Украина будет решением проблем Евросоюза – по крайней мере проблем с иммигрантами.



– На Украине есть прекрасная поговорка: «бачили очi, що купували». Насколько, по вашему мнению, Европа, активно продвигавшая идею интеграции для Украины, представляла, с чем ей придется иметь дело? Насколько это представляла себе Украина?

– Иллюзии были у обеих сторон. Но мир меняется. Вероятно, Европа считала политические процессы на Украине в 2013 г. чем-то вроде продолжения «революции-1989» – разрушения Варшавского блока, начала активной демократизации в Восточной Европе. У украинцев, понятно, были свои ожидания в отношении европейских перспектив. Я бы постарался рассмотреть эту картину в более широком историческом контексте.

Один высокопоставленный турецкий политик недавно высказал свое видение политических процессов в Европе, которое в целом совпадает с моими ощущениями. Он сказал: «Вторая мировая война окончилась в 1989 году. Но Первая не заканчивалась вовсе».

Действительно, в результате Первой мировой войны разрушились три главные континентальные империи – Османская, Австро-Венгерская и Российская. Дальнейшее развитие шло по трем разным сценариям. На месте Австро-Венгрии возникли национальные (этнические в основном) государства, которым пришлось далее пройти через еще один кризис – через Вторую мировую. Результатом в западной части Европы стало появление Евросоюза. Россия с появлением Советского Союза, приспособившего некоторые элементы имперского наследия к новой идеологии, сумела сохранить контроль над многими территориями, входившими в состав Российской империи. Конечно, Советский Союз – совершенно другой проект с точки зрения нациестроительства, но территориальная преемственность налицо. На Ближнем Востоке процесс строительства государств современного типа занял гораздо больше времени, а «арабская весна» привела к падению легитимности постколониальных национальных арабских государств.

Таким образом, сейчас мы имеем три проекта в развитии – Евросоюз, постосманская, но и посткемалистская Турция, и растущая в ходе государственного строительства постимперская Россия. Я уверен, что попытки объяснить происходящее в рамках реалий холодной войны или «пост-холодной войны», не помогут понять истинную картину. То, что происходит сегодня, – не «холодная война 2.0». Холодная война была столкновением идеологий. Сейчас такой конфликт не стоит на повестке дня, поскольку авторитаризм – не идеология. Главным оружием холодной войны была атомная бомба; главное оружие сегодняшней конфронтации – кибероружие. Разница между ними принципиальная: если лишь немногие страны могли позволить себе ядерный арсенал (который к тому же нельзя было применять, поскольку это было оружие массового уничтожения), кибероружие распространено широко, им обладают как государственные, так и негосударственные акторы, и оно предназначено для активного использования – поскольку это «оружие массовой дезорганизации». Наконец, в годы холодной войны отношения между Западом и Советским Союзом имели структурное значение для мира в целом, чего нельзя сказать о нынешнем противостоянии России и Запада. В книге From the Ruins of Empire Панкадж Мишра исследует интеллектуальное наследие лидеров главных мировых национально-освободительных революций начала ХХ века – Ататюрка, Сунь Ятсена и других. В числе событий, оказавших критическое влияние на ход их мыслей, вдохновлявших их, он называет одну войну ХХ века. Как вы думаете, какую?



– Я бы подумал об англо-бурской, но она началась в XIX веке… Первая мировая?

– Русско-японская 1905 года. Они считали ее ключевым моментом в истории – впервые небольшая неевропейская страна смогла одолеть великую империю. Для западной мысли главным событием, основным содержанием ХХ века является идеологическое противостояние, которое началось с Русской революции 1917 г. и завершилось с окончанием холодной войны. Для другой половины земного шара главным был процесс деколонизации, а холодная война – всего лишь обстоятельства, в рамках которых эта деколонизация происходила.

Мне представляется, что на российско-украинский кризис продуктивнее будет смотреть как на столкновение двух разных проектов государственного строительства, опирающихся на разные ресурсы. Россия, как удачно заметил кто-то из историков, никогда не имела империи – она сама всегда была империей. Неудивительно, что имперское наследие – как дореволюционное, так и советское – стало важным элементом идентичности нового российского государства. А источником государственного строительства в некоторой степени оказалась европейская интеграция и Евросоюз. Дело не только и не столько в том, что украинцы захотели присоединиться к ЕС – в конце концов, люди всегда хотят быть частью чего-то большого… Украинцы создавали образ своего будущего – возвращаясь к вашему вопросу, именно его они «купували».



– Однако в России Украину прежде всего считают – и широкая публика, и большинство экспертов – чем-то вроде геополитического поля боя между Россией и Западом. Эту баталию полагают экзистенциальной и очень любят цитировать фразу Бжезинского о том, что без Украины Россия перестанет быть империей – то есть погибнет.

– Такая оценка справедлива только в рамках мышления пост-холодной войны. Но эта мерка не позволяет понять, что в действительности происходит на и вокруг Украины – для обеих сторон. Я считаю колоссальной ошибкой продолжать считать это частью геополитического противостояния России и Запада. Еще одна проблема состоит в том, что в России русскоговорящих украинцев считают русскими. Русскоговорящие украинцы – прежде всего украинцы, это надо ясно понимать. Европейцы же были шокированы, обнаружив в «проевропейской революции» серьезный элемент национализма. Парадокс государственного строительства на Украине заключается в том, что элиты хотят построить классическое национальное государство ХХ века на фундаменте перспективы влиться в «постнациональный» Евросоюз. Поэтому Украина зачастую выглядит как парубок, заявившийся в вышиванке на тусовку в стиле «техно».

Однако эти два конфликтующих процесса строительства идентичности парадоксальным образом консолидируют друг друга. Основа легитимности любого украинского правительства на данный момент – способность защитить свой суверенитет от России. Изрядную часть рейтинга Владимира Путина обеспечивает убеждение россиян в том, что он возвращает потерянные Россией земли. Причем, в отличие от Второй мировой, когда сражались и умирали миллионы людей, Путин аннексировал Крым практически в одиночку, бескровно, без жертв – и подарил его народу России.

Одностороннее восприятие происходящего – одна из причин того, что Россия и Запад не находят компромисса, хотя статус-кво по разным причинам обе стороны не устраивает. Европейцы, конечно, разочарованы результатами борьбы с коррупцией на Украине (по причине собственных иллюзий на этот счет, должен заметить). Ни Европу, ни Россию не устраивает то, что происходит на Донбассе, хотя этому уделяется не столько внимания, сколько в свое время уделялось Крыму. Но ни одной стране не может понравиться конфронтация и насилие у ее границ.

Главная проблема в том, что все происходящее стало политикой символов – и для Украины, и для Донбасса, и для России, и для Запада. В политике символов достичь компромисса неимоверно трудно. Отсюда и патовая ситуация, которая, повторяю, никого не устраивает и причины которой, конечно, выходят далеко за пределы украинского кризиса. Для достижения настоящего компромисса по Украине важно понять, что это не будет компромисс между Россией и Западом. Его можно построить только на понимании того, что происходит в самой Украине, только в зависимости от того, как сложится ситуация там. Украине реально грозит депопуляция, а Донбасс уже столкнулся с ней. Люди уезжают – кто в Россию, кто на Украину, и все это может привести к тому, что одни из самых богатых земель в мире окажутся в запустении. Однако пока рамки, в которых идет обсуждение этого конфликта, не позволяют прийти к его разрешению…



– Идея о том, что Украина – молодая нация в поиске своей идентичности, пользуется гораздо меньшей популярностью в России. Но если дело обстоит так, то эту идентичность Украине придется строить на двух наследиях – советском (и постсоветском) и европейском. Как, по-вашему, может развиваться этот процесс?

– Честно говоря, Украина в этом смысле находится в очень сложном положении. С одной стороны, она граничит со страной, значительно превосходящей ее в военном плане – и очевидно готовой применять военную силу. С другой – с таким сильным игроком, как Евросоюз, где антинационализм является одним из основополагающих принципов легитимации. Это создает очевидную конфликтную ситуацию, значительно усложняющую процесс построения идентичности. История учит, что чем ближе два государства в плане культуры, тем драматичнее процесс госстроительства по обе стороны границ, поскольку главная задача – показать, что вы не имеете ничего общего. Один из моих украинских друзей, например, уверял меня в том, что Украина и Россия – две разные цивилизации. Но когда вы имеете общую историю, общую культуру, определить, в чем заключаются ваши различия, очень непросто. Поэтому все истории построения национальной идентичности со стороны – особенно в ретроспективе – выглядят глупо. В результате вы вынуждены строить свою идентичность не на какой-то субстантивной базе, а на основе устремлений и эмоций, причем в обстановке, когда общая история становится предметом яростных споров и разногласий.

В этом смысле пост-крымская пропагандистская война между Россией и Украиной стала для обеих стран ключевым моментом построения идентичности. Та же пропаганда, что позволила Владимиру Путину консолидировать российское общество в рамках новой, отличной от советской (хотя у них есть и общие черты) державной парадигмы, стала и главным источником новой, постсоветской идентичности Украины. В каком-то смысле стороны говорили на одном языке.

Знаменитый историк и культуролог Чарльз Тилли много лет назад заметил: «Государства развязывают войны, а войны создают государства». Государственное строительство на Украине всегда было сложным еще и из-за того, что институты уже имелись, а вот идентичность оставалась спорной. А также из-за постоянной угрозы распада страны, которую в электоральных целях эксплуатировали все политики – Восточная Украина против Западной, пророссийская против антироссийской… Сейчас же выход главного фактора формирования идентичности за пределы территориального конфликта привел к тому, что самыми яростными украинскими патриотами стали русскоговорящие украинцы. Добровольное участие в конфликте дает им возможность претендовать на легитимность своей украинской идентичности, не опасаясь обвинений в незнании украинского языка, в «чуждости» и «пришлости». Кроме того, некоторые из них считают, что Россия их предала.

С другой стороны, современная Россия, как и ЕС, всегда была страной «без границ». Десять лет назад «Левада-центра» спрашивал: «Считаете ли вы современные границы России справедливыми? Какими будут эти границы через 10–20 лет?». Отрицательный ответ на первый вопрос дали 43% респондентов, но среди них были как те, кто считал, что территория России должна быть больше, так и те, кто хотели более этнически гомогенного государства (Россия без Северного Кавказа). Многие в России искренне опасаются распада страны, и мне кажется, что на Западе это не очень хорошо понимают. Причины опасений укоренены в 1990-х гг., в истории чеченских войн, культурных особенностях, памяти о многочисленных (в силу протяженности границы) приграничных конфликтах. Интересно, что в этом контексте украинский кризис позволил Рамзану Кадырову продемонстрировать лояльность России. Его готовность сражаться за Россию в этом конфликте сделала его «хорошим русским» – так же, как готовность сражаться за Украину делает русскоязычных украинцев «хорошими украинцами»… Представление о границах всегда было частью идентичности. Это понимают обе стороны, но такой конфликтный поиск идентичности не делает Европу лучше.

Кен Джовитт предложил прекрасное определение трех типов границ. «Граница-фронтир» подобна бару для холостяков: вы заходите туда, выпиваете, чтобы «снять» кого-то, чьего имени завтра уже не вспомните. В каком-то смысле постсоветские границы были таким фронтиром. Потом, к сожалению, воздвигаются «границы-барьеры», «границы-баррикады» – их достоинства тоже крайне сомнительны. Они мешают сотрудничеству – на баррикадах не сотрудничают, на них умирают. Или по крайней мере пытаются друг друга перекричать. Как перейти через «баррикады» к границам третьего типа, на которых завязывается сотрудничество, а идентичности обозначены (и ограничены) так, чтобы одна не посягала на другую? Понятно, что это требует времени. Много времени. Правда, свежесть восприятия конфликта со временем притупляется – люди устают. Во-первых, они устают от крови. Во-вторых, они устают от сверхэмоционального вовлечения в конфликт – притом что они уже давно определили для себя, на чьей они стороне. Хотя, конечно, «подогревать» конфликт можно довольно долго. Так, использование Россией военных по сути «американизировало» западное присутствие на Украине, поскольку очевидно, что из всего коллективного Запада только США способны составить конкуренцию России в военном плане, только они обладают достаточными ресурсами и опытом, чтобы обеспечить военную безопасность в обстановке вооруженного противостояния.

Европейцы же должны сосредоточиться на создании условий, когда обе стороны могли сосуществовать, признав: процесс построения идентичностей достиг определенного уровня, при котором стороны согласны определить некоторые рамки, за которые нельзя заходить, осознавая, что какие-то вещи уже невозможны. Обеим сторонам стоит задуматься, как они смогут взаимодействовать, не пытаясь просто игнорировать конфронтационную повестку. Это невозможно – тяжелые воспоминания и неприятные темы всегда всплывают в самый неожиданный момент, это надо понимать.

Европа, конечно, ожидает от России серьезных инициатив по Донбассу. В отношениях между Россией и ЕС не изменится ничего, если не станет другой ситуация на Востоке Украины. Европейские политические круги с энтузиазмом встретили информацию о согласии России на ввод миротворцев ООН в Донбасс. Идея, что украинский кризис можно разрешить, не предпринимая никаких шагов в Донбассе, далека от реальности. Именно потому, что нынешняя политика – это политика символов.

Возможно, период сразу после выборов, накануне Чемпионата мира по футболу, подойдет для каких-то символических шагов, попытки наладить хоть какое-то взаимодействие в Донбассе и вокруг него. Да, в России уверены: любое западное влияние или вмешательство в украинский кризис направлено на дестабилизацию российской идентичности (зеркально противоположное такой же убежденности украинцев в том, что любое российское вмешательство носит дестабилизирующий характер). Но надеюсь, что такое мнение не стало еще незыблемым.



– Что же в итоге представляет собой Украина для Европы, для Евросоюза и наоборот?

– Прежде всего мы говорим о большой восточноевропейской стране, от безопасности и благополучия которой зависит весь регион, вся восточная часть Евросоюза. Европе необходимо урегулировать этот кризис – особенно с учетом определенных демографических проблем, идущих с юга. Европа не сможет с ними справиться при дестабилизированной Украине, поэтому урегулирование российско-украинских отношений чрезвычайно важно. Возможно, несколько лет назад кто-то и видел в происходившем на Украине модель для трансформации России, но не думаю, что это еще актуально. Россия же, как мне кажется, тоже не заинтересована в раздувании конфликта ради конфликта, дальнейшей дестабилизации Украины. Стремление к более стабильному развитию естественно для эпохи «незавершенной Первой мировой войны».

Украина же – и это очень важно – не может строить свою экономику по российской модели, основанной на эксплуатации природных ресурсов. То же касается и политической модели. Один западный историк справедливо заметил: «В России традиционно очень сильна культура статуса, а Украина нередко становилась центром анархических движений». Очевидно, что децентрализация Украины гораздо лучше соответствует национальному характеру. Каждый раз, как украинский президент пытался изображать из себя президента России, это заканчивалось катастрофой. Если бы президент Янукович не попытался применить силу против студентов на Майдане в ноябре 2013 года, ситуация могла бы развиваться по-другому. Украинцы просто не готовы примириться с чрезмерной централизацией власти. Президент Порошенко тоже уже должен был убедиться в том, что даже во время военного конфликта украинцы не готовы принять абсолютно централизованную власть.

В этом смысле Европа – та же Германия – многое может предложить Украине для того, чтобы институционально закрепить это стремление к децентрализации, перевести его в русло практической организации эффективной власти. Надо отметить в этой связи, что конфликт дисциплинировал и сделал более эффективными некоторые элементы власти на Украине – армию, разведку, «Нафтогаз»…

России же будет достаточно тяжело переключиться с символической на реальную политику. Символическое значение присоединения Крыма оказалось настолько сильным, что доминирует в политическом поле до сих пор. Может возникнуть искушение «повторить Крым», но успех подобного предприятия (если искушение окажется непреодолимым) представляется весьма сомнительным. Крым повторить нельзя хотя бы в силу уникальности его значения в исторической памяти россиян – другого такого места нет. Вопрос о принадлежности Крыма был болезненным еще 20 лет назад, когда прямой политической конфронтации не было в помине.

Кроме того, мне кажется, что Россия не заинтересована в создании еще одного очага нестабильности у собственных границ. Ее ресурсы все-таки не бесконечны, и сейчас различные регионы и территории – как внутри России, так и за ее пределами (Южная Осетия, Абхазия и т.д.) уже конкурируют за них. Мне кажется, российскому руководству важно понимать, что продолжение такой политики на постсоветском пространстве только создает проблемы, а не помогает их решать. Причем это касается и соседних, дружественных России стран – Белоруссии, Казахстана и т.д.



– Имманентна ли географическая экспансия, расширение границ для ЕС? Смогут ли европейские институты, модели и практики (которые Брюссель не собирается менять) сработать на Украине?

– Верно, что в первые десятилетия после холодной войны Евросоюз считал себя чем-то вроде универсальной модели для всего мира, и в этом смысле это был союз с постоянно меняющимися границами. Мы были убеждены в том, что все наши соседи мечтают (явно или тайно) к нам присоединиться. Сейчас мы уже не так в этом уверены. Иммиграционный кризис локализовал идею Европы, превратил идею в территорию, которую надо защищать. В этом смысле Европа хочет границ, которые хорошо защищены. Недавние события в эрдогановской Турции заставили европейцев усомниться и в трансформационной силе Евросоюза. Но если мы хотим увидеть будущее европейско-украинских отношений, надо осознать, что и ЕС переживает процесс драматических изменений, и Украина проходит такой же драматический процесс. Поэтому нельзя исключать и того, что когда-то ставшая более эффективной Украина присоединится к обновленному Европейскому союзу.

Беседовал Александр Соловьев

По-европейски: федеративные модели для Украины
23 апреля 2018
Винсент Делла Сала
Винсент Делла Сала – Доцент политологии факультета социологии и Школы международных исследований университета Тренто, Италия.

Винсент Делла Сала
Резюме: Легких путей к урегулированию конфликтов в глубоко разделенных обществах не бывает. Соглашения о разделении полномочий не способны творить чудеса, искоренять вражду или корыстные вожделения. Но они открывают путь к самоуправлению и решению общих проблем.

Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Давайте дружить
Share On Facebook
Share On Twitter
Подписаться на новости журнала
Подпишитесь на наши новости и анонсы

Ваш email
Like globalaffairs on Facebook
Добавить в блог Оставить комментарий Печать
ТЕГИгеополитика Италия Украина Украинский кризис ЕС Европа власть Бельгия территориальные споры элита Великобритания история Шотландия
В июне 2016 г. на Международном экономическом форуме в Санкт-Петербурге премьер-министр Италии Маттео Ренци заявил, что выходом из тупика для Украины может стать урегулирование по типу Альто-Адидже (итал. Trentino-Alto Adige/Südtirol, нем. Trentino-Südtirol – автономная область на севере Италии. С 1972 г. основные административные функции переданы двум автономным провинциям, составляющим область – Больцано и Тренто. – Ред.). Не исключено, что итальянское правительство предложило модель Альто-Адидже лишь с тем, чтобы показать степень своего влияния в европейской геополитике. Однако сама идея положить в основу урегулирования конфликта на Украине и разногласий между ЕС и Россией некую договоренность о разделении полномочий может оказаться полезной. При более внимательном рассмотрении выясняется, что территориальные конфликты или, во всяком случае, возможности для их возникновения есть во многих частях Европы, а европейские государства изыскивают способы организации политической власти, которая могла бы удовлетворить разнонаправленные требования различных социальных групп.

Соответствующий опыт европейских стран, в том числе модель Альто-Адидже, может подсказать, как согласовать разные и, казалось бы, противоположные требования на Украине. Но это не означает, что мы имеем универсальную модель, применимую при любых обстоятельствах.

Разделение полномочий и консоционализм

Исходное положение состоит в том, что соглашения о разделе полномочий (СРП) отвергают некоторые основные принципы либеральной демократии либо допускают отклонения. Наиболее важное из них предусматривает, что большинство или даже относительное большинство голосов на выборах обеспечивает исполнительной власти мандат на определенный период времени. В рамках СРП может не соблюдаться приоритет прав личности над правами коллектива.

Фактически в условиях СРП признается, что обеспечение равных прав для всех и простое большинство голосов на выборах не только не гарантируют сохранение прав той или иной группы, но и подвергают ее определенному давлению. Например, канадская провинция Квебек использует дарованную ей Конституцией юрисдикцию в сфере языка и образования для обеспечения французскому языку статуса государственного в пределах своей территории. Все новоприбывшие обязаны отправлять детей во франкоязычные школы: таким путем создается гарантия того, что демографические изменения со временем не приведут к вытеснению доминантного языка и превращению его в язык меньшинства. Там, где главенствуют либерально-демократические принципы, подобного рода положение о языке рассматривалось бы как нарушение основных прав человека, таких как право на выбор языка обучения и трудоустройства. Но в глазах квебекских руководителей оно было единственной гарантией сохранения незначительным франкоговорящим большинством, затерянным на просторах англоязычной Северной Америки, своей культуры и идентичности.

Признание положения о групповых правах и их защите, его включение в принципы политического урегулирования открывает возможности для гармонизации прав и интересов различных групп и индивидуальных прав. Изучив ситуацию в ряде стран (от Ливана до Бельгии), американский политолог голландского происхождения Аренд Лейпхарт разработал популярную модель, помогающую понять принципы СРП. Для обозначения последних и проведения различий между СРП и так называемыми мажоритарными системами он использует термин «консоционализм». В мажоритарных системах политическая власть сосредоточена в центральных институтах, в частности на уровне исполнительной власти, что позволяет большинству осуществлять контроль над политикой и принятием решений. «Консоционализм» предусматривает систему сдержек и противовесов, ограничивающих возможности большинства контролировать политические институты и принятие решений, например относительно передачи территориальных полномочий, фрагментации исполнительной власти и гарантированного представительства наиболее значимых социальных групп.

В Европе соглашения о разделении полномочий действуют давно: швейцарский федерализм, автономные области Испании и федеральное устройство Бельгии. Федерализм особо пригоден для разработки различных вариантов урегулирования споров, так как в его основе – постулат о возможности управлять совместно при одновременном разделе полномочий. Такая «федеральная воля», по словам Уильяма Райкера, порождается интересами и расчетами политических акторов, полагающих, что многие проблемы, имеющие отношение к общественным благам, можно решить в рамках широких соглашений, тогда как другие – путем передачи полномочий на места или на законодательном уровне. Это удобный механизм для разрешения вопросов, связанных с культурным разнообразием и урегулированием споров в отношении экономических ресурсов. Важнейшим элементом СРП, федерализма и решений о передаче власти на места является обязательство править совместно при одновременном разделении полномочий. Успех или неуспех определяется не столько институциональной или конституционной архитектурой, сколько политическим выбором и ресурсами, которые политики способны мобилизовать.

Разделение полномочий в Европе

Пятая Французская республика почти уникальна в том отношении, что провозглашает себя «единой и неделимой». Большинство европейских стран, в том числе Соединенное Королевство, выработали асимметричные схемы властных отношений – как с территориями, так и с общественными и культурными группировками.

Альто-Адидже/Южный Тироль – гаранты разделения полномочий. Сложность взаимоотношений с немецкоязычным районом Италии отражена в его названии. Итальянское население называет его Альто-Адидже, тогда как у немецкоязычных граждан по-прежнему в ходу его историческое наименование – Южный Тироль, под которым он был известен, когда находился в составе Австро-Венгерской империи Габсбургов. Хотя объединение большинства итальянских земель было завершено к 1870 г., вопрос об австрийской оккупации территории к югу от перевала Бреннер оставался открытым вплоть до конца Первой мировой войны.

В рамках послевоенного урегулирования вопрос о том, что делать с немецкоязычным культурным сообществом, неожиданно оказавшимся в составе итальянского государства, не был решен. Не смогли справиться с этой проблемой в межвоенный период и итальянские фашисты с их безрассудной мечтой об «итальянизации» всей страны, породившей продолжительную напряженность и лишь затруднившей последующие попытки выработки линии поведения в отношении лингвокультурного меньшинства, тесно связанного с соседним государством, в этнически однородной Италии.

Итальянские и австрийские политические лидеры осознавали сложность задачи. Еще в 1946 г. премьер-министр Италии Алкиде Де Гаспери и министр иностранных дел Австрии Карл Грубер пришли к соглашению о том, что район останется в составе Италии, но получит степень автономии, обеспечивающую права местного немецкоязычного большинства. Первый шаг сделан авторами Конституции Италии 1948 г., согласно которой этот район стал одним из пяти регионов с особым статусом. Немецкому языку (и языкам других этнических меньшинств) была гарантирована защита. Однако юридические гарантии сохранения языка и конкретные инструменты для осуществления самоуправления в условиях официально унитарного государства появились только с принятием в 1972 г. «Особого статута об автономии» (в который впоследствии вносились поправки). Провинции Больцано, как и Трентино, составляющей вторую часть региона, переданы исполнительные, законодательные и фискальные полномочия, что позволяет их руководству принимать важнейшие политические решения по большинству вопросов общественной жизни (за исключением внешней политики и безопасности). Статус территориальной автономии означает, что регион поддерживает с центральным правительством отношения иного рода, нежели остальные области Италии.

Важно обратить внимание на отношения Италии с Австрией и роль последней в урегулировании продолжительного конфликта. В послевоенный период итальянские и австрийские политические лидеры и официальные лица вели переговоры по всем вопросам, связанным с заключением СРП, для урегулирования конфликта и ослабления напряженности между языковыми сообществами. Австрия отказалась от притязаний на эту территорию, но настаивала на заключении международного соглашения, позволяющего защитить местную немецкоязычную общину. Тот факт, что оба государства являются членами ЕС, используют единую валюту и имеют между собой открытую границу, позволил возродить в трансграничном еврорегионе многие из прежних экономических, социальных и даже политических связей исторического региона Южный Тироль. Единение государств-гарантов и открытость границ означает, что конституционные гарантии защиты меньшинств и особые права автономии находят конкретное выражение в политической и экономической жизни.

Бельгия: институциональный федерализм, политический застой. В Бельгии дела обстоят иначе, нежели в двух других случаях, которые мы здесь рассматриваем, ибо там отсутствует меньшинство, имеющее тесные связи с соседним государством. Во многих отношениях политическое развитие Бельгии определялось стремлением двух ее крупнейших языковых общин – французов в Валлонии и фламандцев во Фландрии – отстоять свою независимость, соответственно, от соседней Франции и Нидерландов. Образованное по итогам наполеоновских войн, бельгийское государство не было единым. Размежевание поначалу было обусловлено глубоко укоренившимися различиями не столько языкового, сколько идеологического и культурного характера. На политической и социальной сцене действовали соперничающие либеральные, социалистические и католические группировки. Борьба проходила под руководством политических партий, управлявших частями разделенного общества и их взаимоотношениями через посредство многочисленных механизмов: от профсоюзов – до групп взаимопомощи. Распределение полномочий осуществлялось не через территориальную децентрализацию, а путем соглашения между элитами, обеспечившего защиту интересов всех трех сегментов общества в центральных учреждениях и при принятии политических решений.

Этот этап политического развития Бельгии примечателен тем, что языковые различия не были определяющими. Политические партии (например, социалисты) представляли собой структуры, объединявшие тех, кто был разделен в обществе. Лингво-территориальный вопрос начал выходить на передний план в 60-е гг. прошлого века отчасти потому, что политические партии уже не могли руководить своими сегментами общества, члены которых во все большей степени чувствовали себя обделенными. Разногласия между фламандской и франкоязычной общинами (в Бельгии есть еще и немецкоязычное меньшинство) вышли на поверхность. Решение искали в территориальной децентрализации: различные районы страны получили самоуправление, а языковые «сообщества» обрели определенный объем полномочий. По Конституции бельгийское федеральное государство состоит из трех общин (французской, фламандской и немецкой) и трех регионов, которые не обязательно совпадают с ареалами проживания языковых сообществ. Федеральные институты устроены так, чтобы гарантировать невозможность преобладания какой-то одной группы. На этот случай имеется механизм, обеспечивающий представительство фламандских и валлонских партий в органах исполнительной власти.

В итоге образовалась сложная федеральная структура с широким распределением полномочий между территориальными единицами и языковыми сообществами и ограниченным мандатом федерального государства. Общины уполномочены решать вопросы в сфере культуры, включая язык и образование, а также социального обеспечения и здравоохранения. Региональная юрисдикция распространяется на традиционные проблемы территорий, включая экономическое развитие, транспорт, сельское хозяйство и даже охрану окружающей среды. Несмотря на отсутствие привязки к определенной территории, общины имеют законодательные органы, формирующиеся путем выборов, которые проводятся среди контингентов избирателей по языковому принципу. В бельгийском варианте СРП отражена попытка распределить политическую власть по территориальным и общественным единицам, но так, чтобы глубоко разделенное общество оставалось в рамках общего федерального государства. Бельгийское государство, которое часто называют «искусственным», продолжает оставаться суверенным и как таковое служит примером СРП, выходящим за рамки только территориальных единиц.

Впрочем, центробежный характер политической власти предопределил периоды политической стагнации (на национальном уровне стали возникать затяжные кризисы), затрудняющие процесс выработки решений. В качестве примера можно привести недавний шквал критики по поводу внутренней безопасности (после терактов в Брюсселе). Неудивительно и то, что в федеральном бюджете Бельгии высок уровень государственной задолженности (соотношение между суммой долга и ВВП превышает 100%), так как сложный процесс выработки решений и необходимость находить компромиссы приводят к росту государственных расходов.

Разъединенное Соединенное Королевство. Великобританию часто представляют в качестве образца политической стабильности и хранителя демократических ценностей. Государство, в том виде как мы его знаем сейчас, сформировалось к 1707 г. вследствие долгой оккупации Англией Ирландии и фактической аннексии Уэльса и Шотландии. Под одной политической властью объединились по меньшей мере четыре разных политических образования. Королевство оставалось относительно единым до начала ХХ века, но в 1922 г. после провозглашения Ирландией независимости в южной части острова образовалась Ирландская Республика, а на севере – «юнионистская» Северная Ирландия, оставшаяся частью Соединенного Королевства. Не так давно с требованием о реформе системы политической власти и территориальных отношений выступили шотландские и, в меньшей степени, уэльские националисты.

Нас интересует то, как формально унитарное государство и образец мажоритарной институциональной архитектуры, избирательная система которого направлена на создание парламентского большинства и сильной исполнительной власти, развивает асимметричные отношения с различными частями своей территории.

Большую часть времени с начала 70-х до 90-х гг. прошлого века на Британских островах разворачивался кровавый конфликт, так как волнения в Северной Ирландии зачастую приводили к всплескам насилия на территории Англии. Главная проблема состояла в том, какую линию поведения выбрать в отношении расколотого населения, которое желало присоединиться к двум разным суверенным государствам. В Северной Ирландии многие республиканцы продолжали питать надежду, что в один прекрасный день Ирландская Республика распространит свой суверенитет на все пространство острова, тогда как сокращавшееся юнионистское население полагало, что может выжить только в составе Соединенного Королевства.

Решение, известное как Соглашение Страстной пятницы, было сформулировано в 1998 г. после переговоров между представителями британского и ирландского правительств и политических партий при посредничестве США. Ирландия официально отказалась от притязаний на шесть северных графств, которые остались в составе Соединенного Королевства, а британское государство передало законодательные и исполнительные полномочия властям в Белфасте. Было создано региональное собрание, наделенное законодательными полномочиями, и исполнительный аппарат, включающий представителей обеих политических общин. Предприняты шаги по созданию трансграничных структур, которые должны заниматься вопросами, представляющими взаимный интерес для обеих ирландских территорий, и открыть границу между двумя государствами.

Разрешение североирландской проблемы не замедлило процесс дальнейшей территориальной децентрализации власти. Националисты в Уэльсе и особенно в Шотландии все громче требовали расширения исполнительных и законодательных полномочий своих государств. В 1997 г. к власти пришло правительство Тони Блэра, который был твердо намерен провести такую реформу. В 1999 г. после ряда референдумов приступил к работе Шотландский парламент и Национальное собрание Уэльса. Передача полномочий на места означает, что руководство важнейшими сферами жизни общества, такими как здравоохранение, образование, социальное обеспечение и судопроизводство, в соответствии с местными законами теперь осуществляется на местном уровне и может принимать различные формы в разных частях Соединенного Королевства. Последствия передачи полномочий на места интересны тем, что теперь Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия обладают собственными региональными собраниями и полномочиями, одновременно оставаясь в составе национальных институтов, тогда как Англия, самая большая из четырех частей Соединенного Королевства, таковых не имеет.

Но передача полномочий не успокоила националистов, особенно в Шотландии, которые продолжают выдвигать новые требования и заявлять о новых претензиях. В 2014 г. состоялся референдум об отделении Шотландии от Соединенного Королевства. Противники отделения победили с незначительным перевесом после того, как шотландцам было обещано дальнейшее расширение местных полномочий. Нынешняя ситуация чревата новыми проблемами, так как на референдуме Шотландия единодушно проголосовала против выхода из Евросоюза. Главы исполнительной и законодательной власти Шотландии заявили, что выход Великобритании из ЕС может стать основанием для проведения нового референдума. Это демонстрирует еще одну проблему: регионы с расширенными полномочиями могут иметь иные политические предпочтения в том, что касается участия в региональных и международных организациях и соглашениях.

Выводы

Исследование вопроса, касающегося СРП и передачи власти на места в странах Европы, позволяет извлечь как минимум три полезных для Украины урока. Во-первых, использованию СРП для урегулирования конфликтов могут способствовать внешние акторы, но удачный исход обеспечен, только если вовлеченные в конфликт стороны видят в СРП средство защиты и продвижения своих интересов. Более того, необходимо, чтобы внешние игроки вели переговоры добросовестно, стремясь действительно урегулировать конфликт между глубоко враждебными друг другу частями общества, а не преследовать узкие политические цели. Внешние акторы должны признать, что урегулирование конфликта в их обоюдных долгосрочных интересах. Также не будет лишним, если внешние игроки предпримут попытку укрепить собственные двусторонние связи, как это сделали Италия и Австрия, а позднее Ирландия и Соединенное Королевство.

Во-вторых, СРП подразумевает применение сложных и зачастую обременительных процедур, в рамках которых приоритет отдается достижению политического урегулирования, а не эффективности самого процесса принятия решений. Зачастую сделать поиск компромиссов более гладким помогает государственное финансирование. Но это не довод против распределения власти: просто внешние акторы должны осознать, что урегулирование конфликтов отличается от других видов политической деятельности. В случае Украины с ее серьезным финансовым кризисом таким внешним игрокам, как МВФ и Европейский союз, возможно, имеет смысл сбалансировать экономические приоритеты и необходимость найти политическое решение. Наконец, как мы видели на примере Шотландии и ЕС, становится все труднее навязывать единообразные международные или региональные соглашения территориям, пользующимся расширенными полномочиями. Эксперты по урегулированию конфликтов должны признать, что внешние интересы различных территориальных единиц и социальных групп разнятся. Важно, чтобы все акторы, как местные, так и международные, стремились к наибольшей открытости и гибкости.

Легких путей к урегулированию конфликтов в глубоко разделенных обществах не бывает. Соглашения о разделении полномочий не способны творить чудеса, примирять конкурирующие интересы, искоренять вражду или корыстные вожделения. Но они открывают путь к самоуправлению и решению общих политических проблем. Для успеха необходимо найти баланс как между местными интересами, так и между внешними акторами, которые видят в урегулировании конфликтов возможность достижения общих целей – обеспечения мира, процветания и безопасности.

Данный материал вышел в серии записок Валдайского клуба, публикуемых еженедельно в рамках научной деятельности Международного дискуссионного клуба «Валдай». С другими записками можно ознакомиться по адресу http://valdaiclub.com/publications/valdai-papers/.
Прощание с советским газом
19 апреля 2018
Резюме: Приходится констатировать конец сложившихся после распада СССР отношений между Россией и Украиной в сфере энергетики, когда напрямую поставлялись огромные объемы российского газа, и такие же объемы транспортировались через украинскую территорию в Европу. К такому выводу приходят эксперты Оксфордского института энергетических исследований.

Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Давайте дружить
Share On Facebook
Share On Twitter
Подписаться на новости журнала
Подпишитесь на наши новости и анонсы

Ваш email
Like globalaffairs on Facebook
Добавить в блог Оставить комментарий Печать
ТЕГИэнергетика Россия-Украина газ экономика бывший СССР Газпром Украинский кризис Европа ЕС Турция инвестиции
Фундаментом не только экономических, но и политических отношений между Москвой и Киевом после распада СССР была торговля газом, в первую очередь – транзит российского «голубого топлива» на европейский рынок через территорию Украины. Какую роль это сыграло для выстраивания (или, напротив, разрушения) нормального взаимодействия – предмет отдельного изучения. Сегодня существенно другое – эта модель безвозвратно ушла в прошлое, энергетические связи не могут более рассматриваться как основа двусторонней политики, требуется переосмысление подходов.

Ниже публикуются краткие выдержки из доклада «Транзит российского газа через Украину после 2019 г.: сценарии трубопроводов, последствия газовых потоков и регуляторные ограничения» (Russian Gas Transit Across Ukraine Post-2019: pipeline scenarios, gas flow consequences, and regulatory constraints), выпущенного в феврале 2016 г. The Oxford Institute for Energy Studies (OIES PAPER: NG 105). Авторы – Симон Пирани и Катя Ефимова (Simon Pirani, Katya Yafimava).

Возможности «Газпрома» по диверсификации поставок газа к 2020 г. зависят от многих факторов, в числе которых политические, экономические, нормативно-регулятивные и контрактные обязательства:

a) возможность завершения строительства необходимой инфраструктуры к 2020 г. и позднее;

b) конфигурация и пропускная способность существующих европейских сетей;

c) специфика требований рынка в разных европейских странах (помимо стран-членов ЕС это относится также к странам-членам энергетического союза и общего энергетического рынка).

Перспективы отказа России от украинского транзита

Единственное реализованное масштабное расширение импортной инфраструктуры российского газа в ЕС – «Северный поток-1». Соглашение было заключено в разгар экономического кризиса, а в эксплуатацию трубопровод введен в 2010 году. Причинами запуска альтернативного трубопровода стало не только стремление увеличить пропускную способность всего трубопроводного комплекса, но и диверсифицировать поставки минуя территорию Украины, что было крайне важно для «Газпрома» и его европейских клиентов. С завершением строительства «Северного потока» ни у кого не осталось сомнений, что его пропускная способность даже выше, чем требовалось. С начала 2000-х гг. общий объем поставляемого в Европу российского газа составлял от 150 до 180 млрд куб. метров в год, при общей проектной мощности существующих газопроводов в 240 млрд куб. метров в год, из которых 120 млрд куб. метров приходилось на украинский транзит.

Главными вопросами для Газпрома оставались:

Может ли частичная диверсификация путей поставок газа гарантировать энергетическую безопасность?
Какой уровень дополнительной пропускной способности будет запрошен европейцами при диверсификации поставок (на что может рассчитывать «Газпром»)?
Выгодны, оправданы ли инвестиции в диверсификацию газопроводов с политической и экономической точек зрения?
Неожиданная отмена проекта «Южный поток» (2014 г.), замороженный процесс переговоров о его преемнике «Турецком потоке» (2015 г.) (возобновлен в 2016 г. – Ред.) и появление проекта «Северный поток-2» отражают наличие серьезных противоречий как в отношениях Россия – Украина – ЕС, так и во внутриевропейских отношениях.

Будущее российского экспорта газа в Европу после 2019 г., в частности проблема транзита через украинскую территорию, будет определяться в значительной мере изменениями в политической и экономической сферах. Перемены происходят уже сейчас.

Военно-политический конфликт России и Украины в 2014-2015 гг., помимо ухудшения отношений между этими странами, а также между Россией и Евросоюзом, привел к тому, что Россия активизировала усилия по диверсификации поставок газа в Европу, минуя украинский транзит. Россия в целом и «Газпром» в частности привержены идее значительного сокращения транзита через Украину к 2020 г., однако, есть понимание того, что полный отказ от украинского транзита невозможен до середины 2020-х годов. Во-первых, есть долгосрочные договоренности, контракты по поставкам газа в Европу. Во-вторых, полностью сократить транзитные поставки ни к 2020, ни даже к 2025 г. невозможно ввиду серьезного политического противодействия стран ЕС инициативам «Газпрома» по строительству альтернативных трубопроводов. В-третьих, транзитный маршрут через Украину является самым коротким и экономически более предпочтительным для поставок в страны юго-восточной Европы и Турцию. Однако его сохранение возможно только при согласовании приемлемых для всех сторон условий по транзитному контракту (после 2019 г.) и гарантиях безопасности транзита через Украину. К тому же, если России удастся договориться с Украиной о приемлемых условиях транзита, отход от транзитных отношений будет невыгоден экономически для России.

Роль ЕС. Противодействие политике диверсификации поставок российского газа со стороны ЕС, резко возросло вследствие украинского кризиса. До 2014 года проекты диверсификации сталкивались в основном с нормативным регулированием Европейской комиссии, заключавшемся в 50-процентном ограничении использования трубопровода OPAL (сухопутное продолжение «Северного потока») для «Газпрома», и, что важнее, в отмене проекта «Южный поток».

Начиная с 2014 г., руководство Еврокомиссии, а также отдельные лица в государствах-членах ЕС выражали откровенно политическую оппозицию диверсификационным проектам транзита. И очень маловероятно, что эта политическая оппозиция исчезнет к 2020 г., учитывая отсутствие перспектив урегулирования конфликта по украинскому вопросу – между Россией, и ЕС с одной стороны, и Россией и США в особенности – с другой.

В то же время европейские компании, потребляющие существенные объемы российского газа, поддерживают проекты по диверсификации транзитов. Яркий пример этому – соглашение, заключенное в сентябре 2015 г. акционерами Shell, Uniper, BASF, Engie, OMV и «Газпрома» о строительстве «Северного потока-2» . Кроме «Северного потока» наиболее вероятным проектом по транзитной диверсификации является «Турецкий поток», вернувшийся на повестку дня после урегулирования турецко-российского конфликта из-за инцидента с Су-24.

Еще одним крайне важным изменением в российско-европейских газоторговых отношениях стала тенденция отхода от привязки цен к нефти и от долгосрочных контрактов к краткосрочным с привязкой к стоимости газа «на хабах» и «сделкам на месте».

На фоне уменьшения спроса (с 2008 г.) и относительно низких цен на газ (с конца 2014 г.) крупные контрагенты «Газпрома» сократили закупки газа до уровня «бери или плати» и попытались пересмотреть условия контрактов. В 2015 г. стало ясно, что в особых случаях, таких как экономический кризис, контракты могут быть прерваны до истечения срока действия. «Газпром» продемонстрировал способность и готовность адаптироваться к таким рыночным изменениям, не только оставаясь активным на спотовых рынках, но и организовывая торговлю газом на аукционах (в сентябре 2015 г. прошел аукцион в Санкт-Петербурге для немецких точек доставки в Грайфсвальде и Гаспуле). В ближайшие годы большие избыточные мощности по производству газа в России позволят ей конкурировать по цене с сжиженным газом и отстаивать свою долю на рынке.

С другой стороны, будущее российского газового экспорта в Европу будет сильно осложняться стремлением ЕС максимально снизить энергетическую зависимость от России.

Сокращение поставок российского газа через Украину в Европу

Приходится констатировать конец сложившихся после распада СССР отношений между Россией и Украиной в сфере энергетики, когда напрямую поставлялись огромные объемы российского газа, и такие же объемы транспортировались через украинскую территорию в Европу.

На данный момент Россия уже продемонстрировала максимально возможный уровень транзитной диверсификации, сократив поставки газа через Украину до 62 млрд куб. метров в 2014 году. К тому же, закупки со стороны Украины резко упали как в виду кардинального снижения спроса, так и в связи с началом реверсных поставок в 2012 году. Реверсные поставки исказили форму ценовой конкуренции, что привело к тому, что в 2015 г. Россия оценила прямые поставки на уровне (или даже ниже) чистой прибыли от европейских хабов.

В любом случае, ни к 2020 г., ни после этого прямые поставки Россией газа в Украину, вероятно, не вернутся к максимуму, показанному в 2007 г., т.е. чуть больше 50 млрд куб. метров; скорее всего, они будут колебаться в пределах от нуля до 18 млрд куб. метров в год.

На данный момент известно, что «Газпром» способен удовлетворять спрос стран Северо-Западной Европы на газ в обход Украины, и потенциально мог бы это делать в отношении стран Южной и Центральной Европы, если бы было возможно использовать 100% пропускной способности OPAL. Если удастся построить новые экспортные трубопроводы, у компании появятся возможности по поставкам газа в те страны, которые в настоящее время получают его исключительно или преимущественно через Украину, что значительно снизит зависимость от украинского транзита. Две нити «Северного потока-2» позволят «Газпрому» удовлетворить спрос всех европейских стран, кроме стран Юго-Восточной Европы и Турции; две нити «Турецкого потока» позволят «Газпрому» удовлетворить спрос стран Юго-Восточной Европы и Турции; две нити «Южного потока» позволят «Газпрому» удовлетворить спрос стран Юго-Восточной Европы, а также Италии и Турции. Однако строительство новых экспортных трубопроводов сопряжено со значительными трудностями, и сейчас невозможно предположить с какой-либо степенью уверенности, какие трубопроводы будут построены к 2020 г., если будут построены вообще.

Учитывая наличие долгосрочных контрактных обязательств «Газпрома», нормативно-регулятивных ограничений Европейской комиссии и состояние политических отношений между Россией и Евросоюзом, вероятность строительства новых трубопроводов, как наземных, так и морских очень мала. Это единственный способ значительно уменьшить транзит через территорию Украины, не изменяя при этом пункты доставки и соблюдая обязательства по существующим долгосрочным договорам о поставках.

Стороны также понимают, что при прекращении использования украинского транзита и отсутствии новых трубопроводов, «Газпром» не сможет удовлетворять бóльшую часть потребностей Австрии, Венгрии, Словакии и Чехии (особенно если использование OPAL останется на 50-процентном уровне) и значительную часть итальянского спроса. А в страны Юго-Восточной Европы (Греция, Болгария, Румыния, Босния и Герцеговина, Македония и Сербия) и западную Турцию, без украинского транзита поставлять российский газ будет невозможно.

Статус трубопровода OPAL должен быть определен к 2020 году. Только при успешном разрешении данного вопроса могут предприниматься дальнейшие действия по новым проектам трубопроводов. Невозможно представить, как при использовании только 50% пропускной способности OPAL, «Северный поток-2» или любой другой проект, предусматривающий строительство и использование наземных мощностей на территории ЕС (т.е. все проекты трубопроводов, за исключением одной нити «Турецкого потока»), может быть осуществлен.

Сохранение экспортных поставок российского газа на Украину и транзита через ее территорию

В нынешнем состоянии политических взаимоотношений между Россией и Украиной модель, при которой есть единственный покупатель – участник импортного контракта, подкрепленного двусторонними межправительственными соглашениями, скорее всего, более нежизнеспособна. Законопроект о реформе украинского газового рынка, принятый в 2015 г., предусматривает структуру с несколькими покупателями. Процесс интеграции украинского и европейского энергетических рынков, хоть и медленно, но продолжается. Газ, доставленный на российско-украинскую границу, будет продаваться европейским покупателям в соответствии с украинской рыночной реформой. В таких условиях «Газпрому» придется принять экономически верное решение о том, следует ли ограничивать продажи, например, до уровней, близких к внутреннему спросу Украины, или о том, чтобы сделать газ доступным для нескольких покупателей. В настоящее время представляется, что преимущества обеспечения доступности газа для нескольких покупателей перевешиваются недостатками; однако, в конечном счете, реакция «Газпрома», вероятно, будет зависеть от прогресса в реализации стратегии продаж на европейском рынке, и от того, в какой степени она приблизится к ценам «на хабах» к 2020 году.

С другой стороны, если «Газпром» не сможет или не захочет использовать украинский газотранспортный коридор для транзита газа на условиях «бери или плати», он может пересмотреть существующие или попытаться заключить новые контракты, которые устанавливали бы российско-украинскую границу как новую точку доставки (В начале марта 2018 г. «Газпром» уведомил украинскую сторону о намерении разорвать существующие контракты. – Ред.). В этом случае объемы транзита газа через Украину европейскими покупателями могут оказаться выше объемов, которые прокачивал «Газпром», у европейцев появятся новые потенциальные возможности продажи газа, поступающего на украинско-российскую границу, поскольку они сами будут заключать договоры с украинскими операторами транзитных сетей.

Есть два варианта будущего российского газового транзита через Украину после 2019 г.:

Успешное заключение «Газпромом» нового договора о транзите (с «Укртрансгазом», в соответствии с новым законодательством Украины, после длительных переговоров на более короткий период и с большей гибкостью, в сравнении с предыдущими контрактами);
«Газпром» не заключает нового транзитного контракта. В это случае:
«Газпром» и его клиенты соглашаются перенести пункты доставки на восточную границу Украины (с минимальными поставками в 25 млрд куб. метров в год);
«Газпром» объявляет форс-мажорные обстоятельства по части своих долгосрочных контрактов, вынуждая искать политическое решение для обеспечения транзита, возможно, в форме трехсторонних переговоров между ЕС, Россией и Украиной.
Перспективы Украины сохранить транзит российского газа через свою территорию. Вопросы безопасности поставок

С момента распада СССР основу газового рынка Украины составляли двусторонние контракты между «Газпромом» и украинскими компаниями-импортерами газа. Действующий (пока еще) контракт «Газпрома» с украинским Нафтогазом истекает до конца 2019 г. одновременно с контрактом по транзиту. Можно предполагать, что с учетом перемен в политических и экономических отношениях между Россией и Украиной будущие соглашения как по поставкам газа, так и по его транзиту через украинскую территорию в ЕС будут существенно отличаться от прежних. Политический курс правительства Украины, равно как и курс Евросоюза заключаются в попытках глубже интегрировать Украину в энергетический рынок Европы. При этом и Украина, и ЕС крайне заинтересованы в сохранении значительной части транзита российского газа через территорию Украины.

Правительство Украины также настаивает, что безопасность поставок будет обеспечена за счет инвестирования в украинскую транзитную сеть и изменения юридической и договорной базы, на основе которой она функционирует. По меньшей мере часть европейской политической элиты, причем не только лица, ответственные за энергетический рынок, поддерживают данный аргумент и считают именно его предпочтительным в вопросе диверсификации поставок (в основном по политическим причинам).

При обсуждении вопросов безопасности поставок газа важно учитывать различия и взаимосвязь между:

долгосрочными стратегическими вопросами, такими как инвестиции в новую инфраструктуру;
более краткосрочными, мелкомасштабными вопросами, касающимися системного регулирования и т.п., которые важны для обеспечения наиболее рационального использования существующей инфраструктуры;
мерами по предотвращению перебоев в поставках.
Обзор подготовила Анна Жихарева
Украинская экономика: верить в чудо
19 апреля 2018
Резюме: Основания для системной экономической кооперации между Россией и Украиной уничтожены. Связи, «прорастающие» вопреки конфликту, не будут способствовать политическому примирению. Выход Украины на устойчивый экономический рост возможен лишь в результате кардинальных изменений геоэкономической обстановки в регионе, внутренних предпосылок для него нет.

Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Давайте дружитьShare On FacebookShare On Twitter
Подписаться на новости журнала

Ваш email

Like globalaffairs on Facebook

Добавить в блог Оставить комментарий Печать
ТегиРоссия Украина торговля экономика ЕС Россия-Украина коррупция реформы промышленность инфляция Украинский кризис миграция банки энергетика Крым США МВФ демография
Россия остается главным торгово-экономическим партнером Украины. Товарооборот уступает только совокупному товарообороту Украины с Евросоюзом (в 2017 г. он даже вырос по отношению к предыдущему году 27% до 11,1 млрд долл.), причем по объему торговли Россия превосходит любую из стран ЕС. Однако логика отношений между двумя странами способна подорвать не только российско-украинскую торговлю, но и саму экономику Украины. Перспективам развития экономики Украины до 2030 г. был посвящен круглый стол, организованный журналом «Россия в глобальной политике». В работе круглого стола приняли участие Я.Д. Лисоволик, М.И. Кривогуз, И.А. Доценко, В.Б. Кашин, А.В. Лосев и другие эксперты.



Беднейшая страна Европы

На протяжении всех лет независимого существования Украины экономика страны остается коррумпированной, сырьевой, зависимой от конъюнктуры мировых рынков энергоносителей, металлопродукции, зерновых. И без того не очень большая, она ослаблена кризисами. Решения правительства политизированы и зачастую принимаются в пользу приближенного к власти бизнеса.

В 2014–2015 гг. украинская экономика пережила 17-процентный спад. В IV квартале 2016 г. она разогналась до 4,8% в годовом выражении, но в 2017 г. рост составил лишь 2% – ниже, чем в мире и в среднем по Евросоюзу. Главной причиной замедления экономики эксперты называют недостаток капиталовложений. Помимо тлеющего конфликта в Донбассе иностранных инвесторов отталкивают проблемы в банковской сфере, а также де-факто отсутствие судебной системы. В 2012–2013 гг. в стране насчитывалось около 50 рейдерских групп, оборот незаконного передела собственности оценивался в 3 млрд долларов в год.

Вяло идущие, а иногда и просто неудачные реформы делают экономические перспективы и вовсе призрачными. В глазах иностранных партнеров Украина – ненадежный заемщик, непоследовательный реформатор, нерешительный борец с коррупцией. Поэтому программа макрофинансовой помощи Украине и выплата третьего и окончательного транша в размере 600 млн евро оказалась под вопросом.

В промышленности степень износа основных фондов достигает 70–75%, треть предприятий убыточны, 65% мощностей горно-металлургического комплекса устарело. Потери от блокады Донбасса оцениваются в 2% ВВП (1,9 млрд долларов). Показатель уровня долговой зависимости предприятий постоянно растет и приближается к 4-м (заемный капитал в 4 раза больше собственного). Доля просроченных кредитов составляет 50%. Поэтому банки неохотно финансируют промышленность, предпочитая размещать деньги за рубежом даже под низкие проценты. Высока нагрузка бюджета по обслуживанию государственного долга. Государственный и гарантированный государством внешний и внутренний долг перевалил за 80% ВВП.

Инфляция выросла с 12,4% г/г в 2016 г. до 13,7% г/г в 2017 г. (13,9% год к году и 14,4% г/г соответственно), также был зафиксирован всплеск на 16,4% год к году в сентябре. Учитывая растущий риск стабильности цен, Национальный банк Украины перешел на более жесткую денежно-кредитную политику, и после снижения ставки на 1,5% в первом полугодии ему пришлось снова подняться на 2% до 14,5%. В январе 2018 г. Нацбанк увеличил ставку на 1,5% до 16%, демонстрируя тем самым озабоченность резким повышением уровня социальных стандартов, принятых правительством, и значительной задержкой финансирования МВФ.

Конфликт в Донбассе и снижение уровня жизни стимулируют бегство из страны. Население в 2017 г. сократилось примерно на 180 тыс. человек до 42,6 миллионов. В январе-сентябре число рабочих снизилось на 0,5%. После введения безвизового режима с ЕС на заработки выехало около 8 млн человек. Более 50% «рабочих» виз украинцам выдала Польша. Таким образом, растущий дефицит рабочей силы является одним из факторов, которые в 2017 г. привели к росту средней заработной платы примерно на 35% (вместе с повышением минимума заработной платы) и способствовали возникновению рисков для стабильности цен. В то же время уровень безработицы остается высоким – около 9,5–10%.

Банковский сектор по-прежнему сталкивается с рядом значительных проблем. Во-первых, отношение NPL (просроченные кредиты) чрезвычайно велико (около 55%), что ограничивает развитие кредитования. Кредитный портфель государственных банков на 70% состоит из неэффективных кредитов, и это даже выше, чем неплатежеспособность заемщиков у коммерческих банков – 58%. У иностранных банков на Украине около 43% проблемных кредитов. Во-вторых, необходима фундаментальная реформа правовой системы. Из-за отсутствия верховенства закона права кредиторов и заемщиков недостаточно защищены. В-третьих, доля правительства в банковском секторе превышает 55% и продолжает расти, что может негативно отразиться на будущем банковской системы.

Рост оборонных расходов, высокий спрос на вооружение и собственные производственные мощности в некоторых сегментах оборонной промышленности укрепляют военно-промышленный комплекс Украины. Однако широко распространенная коррупция, ограниченная открытость инвестиций и непрозрачное управление влияют на общую производительность и этого сектора.

В бюджете 2017 г. Министерство обороны (МО) получило 64,5 млрд грн (2,4 млрд долларов). Примерно 241 млн долларов использованы для закупки оружия и военной техники, а 1,9 млрд предназначены для операций и обучения. По данным МО, оборонный бюджет впредь будет сосредоточен на «возобновлении ВМС Украины, развитии сил специального назначения, развитии инфраструктуры учебных полей, ремонте вооружений и военной техники и проведении реформ для достижения стандартов НАТО». В последние годы, учитывая бюджетные ограничения, многие приобретения для вооруженных сил были сделаны в рамках программ военной помощи союзников.

Оборонный сектор нуждается в капитальном ремонте, притоке современных технологий и повышении эффективности. Украинские производители не могут предоставить важнейшие оружейные системы, включая бронемашины, средства защиты военнослужащих, средства связи, противотанковые ракеты, беспилотные разведывательные летательные аппараты, снайперские винтовки и боеприпасы.

Отдельной проблемой является ядерная энергетика и отказ от сотрудничества с Россией по замене тепловыделяющих элементов для реакторов АЭС, что снижает эффективность ядерной энергетики. Украина сегодня имеет 15 энергоблоков, больше 50% энергии в энергобалансе страны вырабатывается именно на атомных станциях. Российская компания ТВЭЛ, входящая в структуру «Росатома», сейчас является основным поставщиком топлива для украинских АЭС. По официальным данным, в 2016 г. более 72% топлива закупалось у ТВЭЛ.

По экспертным оценкам уровень теневой экономики Украины находится в диапазоне 45-50% величины номинального ВВП. При этом большая часть этой «тени» так или иначе уже включена в официальный ВВП, поскольку встроена туда через потребление (а потребление граждан – это 65% ВВП), через производственные цепочки и формирование прибавочной стоимости у предприятий и доходов физических лиц. Оба сегмента экономики и официальная и теневая переплетены и, по сути, составляют единую «серую» экономику, в которой добывающая, перерабатывающая и финансовая отрасли прячут от налогов более половины своих доходов, а строительство, торговля и транспорт порядка 45-47%. И лишь сельское хозяйство, получившее налоговые льготы несколькими годами ранее, прячет от налогообложения примерно 10% доходов. Таким образом, основные объемы теневой экономики – это легальная деятельность, выведенная из под налогообложения, «выход из тени» не сможет увеличить реальный ВВП, а лишь сократит бюджетный дефицит и улучшит финансовые показатели.

Украинская экономика (на февраль 2018). Общие показатели

Размер ВВП (номинальный)

93,3 млрд долл.

Население

в 2017 году сократилось примерно на 180 тыс. человек до 42,6 млн человек

Величина ВВП на душу населения

2190 долл. (Украина стала самой бедной страной в Европе по ВВП
на душу населения, «опередив»
по этому показателю Молдавию)

Государственный долг

76,3 млрд долл.

Отношение долг/ВВП

82%

Валютный курс

27 гривен за доллар

Ставка рефинансирования Национального банка Украины

16% годовых

Средняя ставка овернайт на денежном рынке

18,5% годовых

Безработица

9,5%

Основные статьи экспорта:

сельхозпродукция и продукция пищевой промышленности и металлургия



Несмотря на мало обнадеживающие макроэкономические показатели, за 2015–2017 гг. введено в строй более 200 промышленных и сельскохозяйственных объектов и еще около 50 строится. В основном это современные предприятия по производству, переработке, хранению сельхозпродукции и генерирующие объекты на основе возобновляемых источников энергии. Среди них около 40 зернохранилищ и элеваторов, включая морской зерновой терминал, 60 солнечных и 10 ветровых электростанций, более 100 биогазовых заводов и котельных, сельскохозяйственные фермы и цеха по переработке мусора. Кроме того, открыто несколько индустриальных парков и освоено четыре небольших газовых месторождения (запасы от 100 до 600 млн куб. м). Конечно, в основном это небольшие предприятия с инвестициями от 1 до 300 млн грн (11 млн долл.) и числом работников от 2 до 50 человек.

Сельское хозяйство и дальше будет развиваться, но оно не способно гарантировать полную занятость в урбанизированном обществе. В современном мире нет примеров обеспечения благосостояния страны таким маленьким сектором экономики, как сельское хозяйство, тем более если оно не высокотехнологичное. Есть шанс увеличить внешнеторговый оборот сельхозпродукции: заинтересованность проявляют китайцы, есть надежда на рост оборота с ЕС, традиционно Украина экспортирует зерно на Ближний Восток.

В 2016 г. наибольший прирост по сравнению с предыдущим годом показали отрасли по производству оптических приборов и компьютеров, пластмасс. Эта тенденция продолжилась и в 2017 году. Отрицательная динамика зафиксирована в добывающей промышленности. После провала ВВП в 2014 и 2015 гг. (падение соответственно на 6,6 и 9,9%), в 2016 г. произошел его подъем на 2,3%, а в 2017 – на 2,1 процента. Конечно, этот рост неустойчивый и во многом объясняется низкой базой и вкладом ОПК (тем более что промышленное производство после прибавки на 2,4% в 2016 г. снизилось на 0,1% в 2017-м). Производительность машиностроения в прошлом году выросла на 7,3% год к году.

Хорошие результаты показала легкая и химическая индустрия, производство продуктов питания, строительство выросло более чем на 20% в год, а рост реальной заработной платы после двукратного повышения минимальной оплаты труда с 1 января 2017 г.
помог значительно улучшить внутреннюю торговлю. Но это привело к росту инфляции.

Можно назвать и другие перемены, потенциально способствующие развитию экономики: очередная редакция налогового кодекса, санация банковской системы (число банков сократилось со 180 до 90), закон о пенсионной системе, смягчение валютных ограничений. Важным фактором развития новых экологических производств является гармонизация законодательства Украины и ЕС, начатая при участии Института государства и права НАН еще в 1990-х годах. В 2008–2009 гг. принята полноценная законодательная база по стимулированию развития альтернативных и возобновляемых источников энергии.

С потерей Крыма и значительной части тяжелой промышленности Донбасса экономика Украины сократилась на 6,6% в 2014 г. и на 9,8% в 2015 г., но выросла на 2,3% в 2016 г. и 2,0% в 2017 г. из-за благоприятной конъюнктуры. После того как Евросоюз и Украина сформировали зону свободной торговли, а Москва наложила ряд торговых ограничений, ЕС заменил Россию и стал крупнейшим торговым партнером Украины.

Предпосылки и ресурсы роста

Разница масштабов экономики Украины и Запада. В настоящее время годовой ВВП Украины (93,3 млрд долларов) приблизительно равен размеру активов среднего западного банка. Если бы помощь, которую ЕС оказала Греции, была направлена на Украину, страна могла бы целый год не работать, а только потреблять. Т.е. украинская экономика в мировом контексте имеет микромасштабы, и теоретически западные страны без особого напряжения могли бы осуществить экспансию частного или условно частного капитала в страну.

Политический фактор. Напряженность в российско-американских отношениях и между Россией и Западом в целом – основная причина интереса ведущих государств Запада к Украине. Этот интерес не только военно-стратегический, но и экономический. США, пользуясь доминирующей позицией в международных финансовых институтах, не допустят дефолта (если, конечно, действия украинских властей не потребуют их замены). Дефолт будет означать провал «эксперимента по построению демократии» в этой бывшей советской республике и экономические потери. (Американский фонд Franklin Templeton в 2013 г. купил украинские еврооблигации на 5 млрд долларов, Госдепартамент тоже потратился через различные фонды.)

Анализируя состояние экономики Украины, нельзя оперировать формальными критериями долговой устойчивости (госдолг достигает 80%), темпы роста экономики не дотягивают до определенных значений – будет автоматический дефолт.

Финансовая помощь Запада. С середины 1990-х гг. МВФ, ЕБРР, ЕС и другие организации и государства оказывают финансовую поддержку Украине, которая активизировалась в последние годы и, в частности, помогла избежать дефолта в 2015 г. (как кредит России в 3 млрд долларов годом ранее), когда были реструктурированы и частично списаны внешние обязательства Украины. Подавляющая часть этих поступлений возмездна и сопровождается рядом условий: проведение реформ, привлечение западных специалистов и оборудования и т.д. Эти кредиты являются льготными, предоставляются под 3–4% годовых, в то время как коммерческие кредиты стоят 7–8%.

Международный валютный фонд за прошедшие годы выделил Украине кредитов более чем на 31 млрд долларов. Пакет помощи МВФ, согласованный в марте 2014 г., составляет 17,5 млрд долларов, из которых Украина уже получила четыре транша на общую сумму 8,4 млрд долларов, последний транш был в апреле 2017 года.

Не меньшую сумму вложили прочие международные финансовые организации и институты (МФО), ЕС и отдельные страны. Очевидно, что часть этих сумм использовалась неэффективно и разворовывалась, а обязательства выполнялись украинской стороной зачастую формально, для отчета перед кредиторами. Кроме того, прямой корреляции между финансовыми вливаниями и ростом ВВП, конечно, нет. Тем не менее положительное воздействие этой поддержки будет медленно возрастать, реформируя экономическую среду в результате осуществления инфраструктурных проектов, законодательных новаций и т.п.

Большая доля частной собственности в экономике. В России к 2013 г. почти весь рынок монополизирован госкорпорациями. На Украине аналогичные изменения произошли в основном в банковском секторе и сохраняются в нефтегазовом. Частная собственность все еще играет большую роль в экономике, и есть все условия для формирования рыночных отношений. Однако роль нынешнего украинского президента в этом процессе скорее негативна. Пётр Порошенко в своем стремлении к доминированию как в политике, так и в бизнесе национализировал Приватбанк, не нашел общего языка с рядом крупнейших бизнесменов, под видом рыночных реформ начал наращивать долю государства в экономике. Президент пошел по пути предшественника, запугав олигархов, и теперь слово «реформы» ассоциируется у них с «раскулачиванием».

Соглашение об Ассоциации с Европейским союзом (подписано в 2014 г., полностью вступило в силу после ратификации всеми странами ЕС 1 сентября 2017 г.). В свое время в стремлении как можно быстрее заключить соглашение власти Украины пошли на все условия Евросоюза. И даже достигнув СА, Киев весьма вяло ведет переговоры об отмене квот и расширении беспошлинной торговли. В результате Украина проигрывает. Для ЕС весь годовой объем украинского экспорта – это менее 1% торгового оборота, однако отменять квоты и снимать ограничения Европа не готова. Что касается рынка сельскохозяйственной продукции, то за последние годы Евросоюз нарастил экспорт на Украину гораздо больше, чем наоборот. Соединенные Штаты также начали вводить антидемпинговые меры против украинской металлопродукции. В результате квоты на беспошлинный экспорт кукурузы и пшеницы заканчиваются в феврале, меда – в марте и т.д. (Правда, наблюдается рост производства и экспорта товаров, которых ранее на Украине не производили, – виноградных улиток, шмелей для опыления и др. экзотики, однако данная тенденция не имеет существенного значения.) Скорее всего, ЕС и США проводят такую политику, поскольку не уверены в стабильности власти и экономической ситуации в стране.

Тем не менее произошла рокировка торговых партнеров Украины: Россия и Европейский союз поменялись местами. Но Россия по-прежнему на первом месте среди торговых партнеров Украины как по экспорту, так и по импорту и на третьем по накопленным прямым инвестициям – 4,350 млрд долларов (на первом месте – Кипр, что зачастую тоже российские деньги).

Дополнительные ресурсы. За период независимости из страны выведено приблизительно 200 млрд долларов. Около половины этих сумм ушло на непроизводительное потребление, но значительный объем накоплен в форме ликвидных средств. И в зависимости от договоренности между бизнесом и правительством эти средства могут быть инвестированы в Украину, видимо, не более 25–35 млрд долларов. Плюс этого потенциала в том, что инвестиции могут поступить быстро и сразу попасть в госбюджет в рамках программы приватизации. Однако недоговороспособность президента Порошенко, который сам является крупным олигархом, привела к тому, что этот фактор в настоящее время не актуален. В результате бизнес стремится перевести все заработанное за границу. Возможно, что после выборов в 2019 г. ситуация изменится.

Еще одним дополнительным ресурсом является распродажа советских высоких технологий в сфере авиации, космоса, оборонной промышленности. В них может быть заинтересован Китай (самолет АН-124) и ряд других стран, однако данный ресурс незначителен.

Есть ли точки роста?

Одной из самых очевидных составляющих долгосрочной экономической модели может стать миграция. Говоря о долгосрочных темпах экономического роста и развития, экономисты часто фокусируются на такой категории, как человеческий капитал. Качество человеческого капитала с точки зрения его развития напрямую зависит от финансового ресурса, с которым у страны очевидные проблемы. Выбирая парадигму развития человеческого капитала по линии миграции, Украине следует обратить внимание на опыт стран восточного блока. Здесь наглядный пример – Сербия, которая многое потеряла за счет утечки мозгов. С течением времени это привело к качественно более низкому уровню развития по сравнению с теми странами, которые выбрали развитие образования и здравоохранения.

Говоря о жизнеспособности украинской экономики, первым делом следует обратить внимание на фактор долговой устойчивости. Оценивая любую экономику, МВФ смотрит на траекторию роста госдолга. Сможет ли экономика за счет фискальных мер сохранить или снизить рост госдолга в долгосрочной перспективе на следующие несколько десятков лет или же она за счет ускорения темпов экономического роста сможет выйти из долговой петли. На данный момент долговое бремя Украины становится только тяжелее: были превышены пороговые значения, обозначенные МВФ, уровень в 60% ВВП давно позади. Можно говорить, что украинская экономика обретает неустойчивость динамики госдолга, из которой становится все сложнее выйти, увеличивая темпы роста.

На фоне значительных долговых обязательств в иностранной валюте в ближайшие несколько лет (7–8 млрд долл. США в год), сотрудничество с МВФ по-прежнему имеет большое значение для Украины. Учитывая более низкие платежи по долгам после реструктуризации внешнего долга в 2015 г. и успешную макрофинансовую стабилизацию последних лет, украинская власть, возможно, успокоилась, что увеличивает риск срыва программы МВФ.

Пока ожидается только один транш МВФ в 2018 году. Что касается последующих частей финансирования, Украине придется утверждать земельную реформу, которая является политически болезненной, особенно перед выборами. Таким образом, реализация этой реформы маловероятна в скором будущем. Программа сотрудничества с МВФ будет постоянно сталкиваться с препятствиями из-за популизма властей.

Благодаря политике многих Центральных банков сейчас есть условия для того, чтобы брать взаймы. Однако стоимость таких заимствований существенно выше, чем Украина может получать от международных финансовых организаций. И в долгосрочной перспективе стоимость будет оставаться достаточно высокой, ведь риски и проблемы, которые видят инвесторы в связи с операциями и приобретением активов на Украине, сохранятся.

В сложившихся условиях выходом из долговой петли представляется экономический рост, драйверами которого могут быть трудовые ресурсы, капитал и производительность. Трудовые ресурсы определяет демография. Показатели демографии Украины одни из худших в Европе, прибавим к этому утечку мозгов, значит, по крайней мере в следующие 15–20 лет это не может стимулировать экономический рост. Перспективы инвестиционного роста также представляются сомнительными. С точки зрения процентных ставок и долгового бремени увеличение инвестиций выглядит весьма проблематичным. Таким образом, из трех факторов единственный, на который может уповать Украина – рост производительности и эффективности производства. В долгосрочной перспективе это может сработать при серьезном вмешательстве Западной Европы (передача высоких технологий, совместное развитие предприятий и т.д.). Но условия такого вмешательства во многом определит интеграционная карта Украины. Будет ли в последующие десятилетия только альянс Украины и ЕС или же они придут к чему-то большему?

Предположим, что Украина начнет процесс вовлечения в рыночный оборот сельскохозяйственных земель (что откладывается уже более 10 лет) и займется восстановлением горно-металлургического комплекса страны, разделенного внутренним конфликтом. Долгосрочный экономический рост мог бы обеспечиваться за счет металлургии, сельского хозяйства, легкой промышленности и передовых технологий в энергетике. Это вызвало бы приток инвестиций, прежде всего из КНР, других азиатских стран и Европы. Для китайских, индийских, да и европейских производителей весьма привлекательно не строить предприятия на территории ЕС, не нести больших расходов на зарплату, социальные выплаты, не соблюдать экологические нормы, а беспошлинно экспортировать свою продукцию с Украины. Сегодня там представлены многие китайские компании, расширяют свое присутствие Xiaomi, Huawei, фармацевтические фирмы. Китайская товарная биржа Bohai Commodity Exchange купила Украинский банк реконструкции и развития.

Инвестиции в агробизнес могут поднять создаваемый в сельском хозяйстве ВВП в 2–3 раза, поскольку сейчас производительность труда в этом секторе остается довольно низкой из-за его архаичного характера. Приложение капитала могло бы изменить структуру использования плодородных земель и, соответственно, фондоотдачу. В настоящее время агробизнес уже получает 1–2 млрд долл. в год инвестиций и является основным поставщиком валюты в страну. Из-за сохранения квот Евросоюза он вынужден переориентироваться на Восток.

Украинские металлургические предприятия обладают достаточными производственными мощностями и большим потенциалом модернизации. В стране присутствует ряд зарубежных компаний, которые имеют программы модернизации (Mittal Steel Arcelor/Криворожсталь). Вероятен приход на украинский рынок китайских металлургов, нацеленных на производство для европейских потребителей. Развитие сдерживают разрыв связей с восточными областями Украины, квоты ЕС и антидемпинговые меры США.

Во многом экономическая модель Украины уже сложилась и напоминает латиноамериканскую модель 80-х гг., так называемое «потерянное десятилетие», характеризовавшееся чередой дефолтов, неплатежей, низкими темпами экономического роста и высоким уровнем долга. Модель также характеризуется постоянным чередованием либеральных и популистских шоков. Вышла из этого круга только Чили; у Аргентины, к примеру, проблемы не прекращались, что привело к повторному дефолту в 2000-х.

Ясно одно – макроэкономически решить проблему украинской экономики крайне сложно, скорее всего потребуется геоэкономический разворот. Вопрос в том, каким он будет.

Может быть, ситуация прояснится к концу 2019 г., после президентских и парламентских выборов. Если экономическое возрождение Украины станет возможным, оно будет осуществляться не на основе советских технологий (через 15 лет советская промышленность Украины сохранится лишь в усеченном виде обслуживания остающихся внутренних потребностей) и с минимальным участием российского бизнеса. Ведь существующий курс Украины в отношении России нельзя назвать иначе, как полный разрыв связей, любой ценой и даже во вред собственным интересам.

Экономика Украины. SWOT-анализ

Сильные стороны (Strengths)

Слабые стороны (Weaknesses)

Полиотраслевая структура экономики, оставшаяся в наследство от СССР: металлургия, машиностроение, авиа- и ракетостроение, химическая и легкая промышленность, агропромышленный комплекс, ОПК, электроэнергетика.
Промышленность – 27,8% ВВП,
сельское хозяйство – 14% ВВП, сфера услуг – 58,7% ВВП.
Близость к европейской транспортной инфраструктуре и потребительскому рынку.
Гибкая валютная политика Нацбанка.
Положение транзитной страны для российских энергоносителей в Европу.
Растущий потребительский рынок.
Атомная энергетика составляет половину всей генерации электроэнергии, что делает Украину менее зависимой от углеводородов в сравнении с соседними странами.


Дефицит бюджета 3% ВВП и риск двукратного роста дефицита при отказе МВФ предоставить очередные транши кредитов.
Низкая фискальная дисциплина и собираемость налогов и социальных платежей.
Зависимость от внешних займов при высокой долговой нагрузке 82% долг/ВВП.
Слабость банковской системы.
Отрицательное сальдо внешней торговли -3,8 млрд долл. Украина импортирует 75% нефти и газа и 100% ядерного топлива.
Высокая безработица (официальная занятость 16 млн из 26 млн человек трудоспособного возраста).
Зависимость потребительского сектора от зарубежных переводов украинских трудовых мигрантов – 7% ВВП.
Многолетняя отрицательная динамика ВВП.
Потеря рынков для высокотехнологичной продукции и продуктов глубокой переработки. В структуре экспорта преобладает сырье и продукты с низкой прибавленной стоимостью.
Зависимость от российских энергоносителей, удобрений и запчастей.
Потеря российского рынка и разрыв производственных связей.
Возможности (Opportunities)

Угрозы (Threats)

Торговые преференции со стороны Евросоюза. ЕС – основной внешнеторговый партнер (40% от украинской торговли).
Украина – ведущий поставщик рабочей силы в Европе. Денежные переводы украинских гастарбайтеров – 7 млрд долл., что в 2,8 раза больше суммы прямых инвестиций.
Возможности снизить долговую нагрузку путем приватизации госсобственности и земель сельхозназначения.
Наличие свободных производственных мощностей.
Повышение мировых цен на нефть и продукты нефтепереработки и растущая зависимость от российских энергоносителей.
Угрозы аварий на АЭС при отказе от сотрудничества с Россией по замене ТВЭЛ для реакторов.
Затруднение сотрудничества европейским бизнесом и препятствия для привлечения инвестиций из-за проблем банковского сектора и роста затрат в Донбассе.
Снижение прямых иностранных инвестиций (в 2017 г. их объем составил 2,5 млрд долл. по сравнению с 4,4 млрд долл. в 2016-м).
Возможное ограничение трудовой миграции со стороны соседей Украины.
Отрицательная динамика ВВП и экспорта и ВВП за последнее десятилетие.
Рост теневого сектора (45%).
Рост оборонных расходов.
Высокая инфляция (12–15%).


Прогноз ВВП Украины на 2018 год

ВВП

104 млрд долл.

Динамика ВВП

+2% 2017,
+2,3% 2016,
минус 9,8% 2015 г.



Валовые национальные сбережения

17,7% ВВП

ВВП по потребителям:

домохозяйства: 65%
государственное потребление: 18,7%
инвестиции в основной капитал: 14%
инвестиции в запасы: 2%
экспорт товаров и услуг: 47,9%
импорт товаров и услуг: -47,4% (оценка за 2017 г.)
Уровень безработицы

9,5% (оценка за 2017 г.). Только официально зарегистрированные. Большое количество незарегистрированных или неполных рабочих мест

Бюджет

доходы бюджета

35,6 млрд долл.

расходы бюджета

38,91 млрд долл.

дефицит бюджета

3,2%

Публичный долг

89% ВВП (оценка 2017)

81% ВВП (оценка за 2016 г.).

Публичный долг

64,5 млрд долл.

Состоит из:

внутреннего государственного долга (23,8 млрд долл.);

внешнего госдолга (26,1 млрд долл.); и суверенных гарантий (14,6 млрд долл.)



Инфляция

12%

Денежное предложение

М0/М1 22,43 млрд долл. (31.12.2017)

Фондовая биржа

45,55 млрд долл. (31.12.2017)

Объем внутреннего кредита

69,99 млрд долл. (31.12.2017)

Рыночная стоимость публично торгуемых акций и ADR

20,71 млрд долл.

Общие экономические данные

Сельхозпродукция

зерно, сахарная свекла, семена подсолнечника, овощи; говядина, молоко

Промышленность

электроэнергия, черные и цветные металлы, оборудование и транспортное оборудование, химикаты, пищевая промышленность

Темпы роста промышленного производства

3,6% (оценка за 2017 г.)

Баланс текущего счета

3,409 млрд долл. (оценка за 2017 г.)

Экспорт товаров

36,85 млрд долл. (оценка за 2017 г.)

Экспорт

металлопрокат, зерно, масличные культуры и продукты питания, химикаты, промышленное оборудование и транспортное оборудование

Экспорт. Торговые партнеры

Россия 9,9%, Египет 6,2%, Польша 6,1%,
Турция 5,7%, Италия 5,3%, Индия 5,2%, Китай 5,1% (2016 год)

Импорт товаров

44,42 млрд долл. (оценка за 2017 г.)

Импорт

промышленные товары, энергетика, машины и оборудование, продукты химии, уголь, удобрения, бензин и топливо

Импорт. Торговые партнеры

Россия 13,1%, Китай 12%, Германия 11%, Беларусь 7,1%, Польша 6,9%, США 4,3% (2016 г.)

Запасы иностранной валюты и золота

20 млрд долл. (оценка на 31 декабря 2017 г.)

Общий внешний долг,
включая корпоративный

125,3 млрд долл. (31 декабря 2017 г.)

Общий накопленный объем прямых иностранных инвестиций 71,15 млрд долл. (31 декабря 2017 г.) Объем прямых иностранных инвестиций за рубежом 8,983 млрд долл. (на 31 декабря 2017 г.) Приведенные в тексте данные взяты из: Всемирный банк // https://data.worldbank.org/country/ukraine?view=chartInternational Monetary Fond. IMF Country Report No. 17/83
Заключение Советская Украина закончилась как культурный феномен, но, что еще важнее, и как потенциальная экономика, считавшаяся некогда перспективной. При оценке экономических перспектив современной Украины советское наследие можно в расчет не принимать. Через 10–15 лет Украина будет совсем другой, и то, что гипотетически могло развиваться после распада СССР, перестанет играть сколь-либо заметную роль. Структура украинской экономики изменится фундаментально. На сегодняшний день по математическим и статистическим причинам никаких очевидных макроэкономических предпосылок для успешного развития Украины не просматривается. Стране следует рассчитывать разве что на кардинальные изменения геоэкономической обстановки в регионе. Евросоюз будет меняться, и эти перемены (точнее, изменения степени притягательности – в том числе и экономической) окажут решающее влияние на развитие Украины. Степень этих перемен – важный фактор, учитывая то, что Европа становится гораздо более «интровертной», а при отсутствии геополитических амбиций тратить силы на слабую страну – нецелесообразно. Украина может превратиться в нового «больного человека Европы» – в каком-то виде стабилизироваться, зафиксироваться. Ее проблемы останутся хронически не решаемыми, но хронически продлеваемыми. России надо решать, что с этим делать. Притом что между Россией и Украиной больше не будет (в сколько-нибудь обозримом будущем) системной взаимозависимости. От нее обе стороны будут уходить, принимая соответствующие политические решения. Иными словами, российско-украинские экономические связи, какими бы они ни были, не будут определять политические перемены во взаимоотношениях двух стран, скорее, наоборот. Предпосылки для кооперации, существовавшие прежде, уничтожены безвозвратно. Экономическая логика в такой ситуации толкает к связям несистематического характера, но чем сильнее такие связи будут прорастать, тем больше их будут пытаться искоренять обе стороны.Обзор подготовила Анна Жихарева
«“Война по доверенности” на Украине станет катастрофой»
19 апреля 2018
Джереми Шапиро
Джереми Шапиро – директор по исследованиям Европейского совета по международным делам (ECFR), ранее работал в Институте Брукингса и Государственном департаменте США, признанный специалист по трансатлантическим отношениям и стратегическим вопросам.


Резюме: На Украине происходит фундаментальное столкновение интересов России и Запада. Не доверяя друг другу, подозревая противоположную сторону в намерении использовать Украину против оппонента, они просто не могут найти взаимоприемлемых договоренностей, полагает Джереми Шапиро.

Главная/Архив номеров/№3, 2018 г.
Давайте дружить
Share On Facebook
Share On Twitter
Подписаться на новости журнала
Подпишитесь на наши новости и анонсы

Ваш email
Like globalaffairs on Facebook
Добавить в блог Оставить комментарий Печать
ТЕГИСША Россия Украина Украинский кризис выборы Трамп Обама расширение НАТО Пакистан Польша геополитика власть Государство Европа ЕС
– В Национальной стратегии безопасности, опубликованной в конце 2017 г., США объявили, что, с одной стороны, будут защищаться от угроз Америке (в том числе и «сдерживая» Россию), а с другой – по-прежнему способствовать «развитию демократии и свободы в мире». Украину в этом контексте можно рассматривать (что Вашингтон, похоже, и делает) как страну, которая борется за свободу против (или по крайней мере от) России. Означает ли это, что США будут однозначно и последовательно поддерживать Украину против России?

– Продвижение политических свобод – не новая цель для США. Это основа американской политики, по крайней мере в плане риторики и в контексте национальных стратегий безопасности. Практическое воплощение ее можно обсуждать, но в плане деклараций это постоянный элемент. Думаю, Соединенные Штаты действительно считают, что Украина борется за свободу – и это касается как внутренних событий в стране, так и ее противостояния с Россией. Значит, продолжат поддерживать Украину в ее борьбе. Но это не говорит о том, как именно. Смысл американских деклараций в том, что США будут последовательно поддерживать стремление Украины к укреплению ее демократии, законности и порядка, суверенитета. Но это не обязательно должно быть направлено, как предполагает ваш вопрос, против России.

Не говорят эти заявления что-то конкретное о мере и форме, в которой будет выражаться американская поддержка Украины; грубо говоря – сколько денег, какие усилия будут на это направлены, на какие риски готова пойти американская администрация, подразумевает ли эта поддержка вхождение Украины в НАТО или прямую военную помощь. Американское продвижение демократии в мире может включать и такие вещи, как, скажем, вторжение в Ирак, и такие, как чисто риторические упражнения.



– Но нам же известны конкретные примеры активного участия США во внутренних процессах – например, история 2016 г. о смене генерального прокурора Украины. Это вполне можно посчитать прямым вмешательством во внутренние дела суверенного государства…

– Русские любят рассуждать о подобных вещах так, как будто существует четкая разграничительная линия между вмешательством во внутренние дела и, скажем, поддержкой. Честно говоря, такое утверждение представляется абсурдным – и для российской внешней политики, и для американской. И США, и Россия, и любая другая мощная держава всегда вмешивались, вмешиваются и будут вмешиваться во внутренние дела других государств – особенно так, как вы упомянули. Россия делает это в Сирии, в Белоруссии. Соединенные Штаты делают это в десятке стран по всему миру.

Мы живем в глобальном мире – все так или иначе вмешиваются во внутренние дела друг друга. Честно говоря, вопрос в том, возможно ли этого не делать. Какого рода последствия вызывает такое «вмешательство» – а я бы сказал даже «вовлечение» или «участие», мне эти термины нравятся больше – какие отношения формируются вследствие этого.

С точки зрения США, Америка помогает Украине укрепить демократию и правопорядок. А это означает, что они имеют право на свое мнение о том, как развивается ситуация в этих сферах. А поскольку они тратят деньги налогоплательщиков и идут на геополитические риски, не высказаться по этому поводу, не выразить своего отношения было бы по меньшей мере безответственно. Опять же, обозначить условия, на которых оказывается поддержка – совершенно нормально. И так, похоже, поступают все страны.

Сама идея о «вмешательстве во внутренние дела» не представляется мне полезной. Конечно, некоторые виды… вовлечения во внутреннюю политику… незаконны или плохи с точки зрения развития отношений между странами. Это происходит сплошь и рядом – США и Россию часто можно обвинить в этом не без оснований. Но просто заклеймив какое-то действие «вмешательством во внутренние дела», вы вряд ли сделаете его ipso facto незаконным или дурным.



– Давайте тогда вернемся к г-ну Трампу. Как вы считаете, переизберут ли его на второй срок?

– Не рискну дать однозначное предсказание, но у него неплохие шансы. Для действующего президента переизбрание – норма. Конечно, положение Трампа не настолько хорошо, как у большинства действовавших – и переизбранных – его коллег в плане рейтингов и проблем внутри страны. Он в уязвимом положении, но… я бы сказал, что шансы переизбраться больше, чем 50 на 50. Хотя не удивлюсь и обратному исходу.



– Оценки американской политики (внешней прежде всего) двойственны. Одни считают, что Трамп – своего рода аберрация, и после его ухода все вернется на круги своя, к парадигме глобального лидерства США. Другие же полагают, что Трамп – это окарикатуренная, гиперболизированная версия неизбежной смены приоритетов, перехода Америки к более «интровертной» политике.

– Вы точно определили одну из самых важных тем, вокруг которой ведутся самые горячие дебаты. Мне больше нравится вторая версия (мне нравится и то, как вы ее определили). Трамп вполне отдает себе в этом отчет, и в этом можно увидеть даже определенную преемственность от Обамы к Трампу. И тот и другой по-своему признают, что американская публика не вполне довольна текущим уровнем участия США в мировой политике, этот уровень кажется им чрезмерным, и его надо снизить в долгосрочной перспективе. Такую политику можно, конечно, назвать «интровертной», но это не говорит об изоляционизме. Речь идет о сокращении внешних обязательств в контексте глобализованного мира и интернационализированной политики. Америка всегда останется интернационализированной державой, она всегда будет международным «экстравертом», в отношениях с любой другой страной.

Да, Соединенные Штаты не будут вести войны одновременно, скажем, с восемью странами. Возможно, будет меньше зарубежных поездок, чем сейчас. США не придется дислоцировать войска, например, на Корейском полуострове. Барак Обама пытался сократить международные обязательства Америки так, чтобы это не дестабилизировало обстановку, постепенно, эволюционным путем. У него возникало множество проблем с исполнением этой затеи. Трамп критиковал Обаму за нерешительность и недостаточную жесткость, но и он начинает понимать достоинства эволюционного пути. При этом на фоне гиперболизированной риторики Трампу за первый год удалось добиться меньшего, чем в свое время Обаме.

Однако независимо от фактического прогресса в международной политике все кандидаты в президенты обнаружили, что в стране постепенно складывается ощущение: Америке нужно уменьшить объем международных обязательств. И эти настроения будут оказывать влияние на то, как будет формироваться внешняя политика в течение ближайших 10–15 лет.



– Дональд Трамп, как известно, не слишком доверяет институтам, предпочитая двусторонние договоренности – «сделки», как он сам их называет. Как в этом контексте выглядят перспективы дальнейшего расширения НАТО на восток и вступления Украины в НАТО? Стратегическая цель? Некоторая вероятность, возможная в результате цепочки неожиданных совпадений и влияния непредвиденных факторов, геополитических «черных лебедей»?

– Конечно, расширение НАТО на восток само по себе остается стратегической целью – как указано в документах Бухарестского саммита Альянса. Там же говорилось и о перспективах присоединения Украины к НАТО как о стратегическом решении.

В то же время практически на каждой стадии своего существования НАТО заявляла: мы, мол, будем очень осторожны, мы не собираемся расширяться, но на каждой стадии расширялась как бы сама по себе, а причины этого никто толком не понимал. Яркий пример этого – судьба программы «Партнерство во имя мира», созданной как альтернатива расширению. Она же так и не заработала, и большинство стран, пожелавших присоединиться к НАТО, в конце концов присоединились.

Сейчас в Вашингтоне и в Европе преобладает мнение о том, что присоединение Украины к НАТО – не слишком богатая идея. И такое мнение сохранится долго по нескольким причинам. Прежде всего потому, что Украина в силу своего политэкономического положения просто не готова вступить в НАТО; во-вторых, из-за войны на востоке Украины. На Западе не любят говорить об этом как о причине, но она есть. Конечно, не единственная. Как бы то ни было, присоединение Украины к НАТО – долгосрочная цель, и делаются конкретные шаги с тем, чтобы ее приблизить. Хотя в США достоинства этой идеи все еще серьезно оспариваются. Но вряд ли от нее откажутся в ближайшее время как от стратегической задачи. И пока она таковой остается, ваше предположение о цепочке случайностей будет весьма обоснованным. И такую цепочку несложно, в общем, представить. Конечно, эти события – а это должны быть очень серьезные события – маловероятны, но как «черные лебеди»… все возможно.



– А возможно ли формирование двухстороннего альянса вне НАТО? Может ли Украина стать «восточноевропейским Пакистаном»?

– Боже упаси! Пакистан – это кошмар. Было бы наихудшим исходом для всех. Но, если взглянуть на проблему с другой стороны – а я так понимаю, вы именно для этого задаете этот вопрос, – в каком-то смысле это уже происходит. Может, и не на столько формальном уровне, как с Пакистаном, но правительства США и Украины уже имеют достаточно близкие геополитические и геостратегические отношения – к добру ли то или к худу.

То, что Украина не входит в НАТО, означает, что ее отношения с Америкой (и с Западом в целом) более уязвимы в долгосрочной перспективе, что они могут измениться в ближайшие 10 лет, как они менялись, например, за прошедшее десятилетие. То есть является ли Украина членом альянса или нет – важно. Но Соединенные Штаты выстраивают союзнические отношения на самых разных уровнях. Технически союзник – это страна, с которой у вас подписан соответствующий договор. Но на самом деле термин гораздо шире. Это страна, с которой вы можете продуктивно взаимодействовать по ряду вопросов. Думаю, что Украина входит в эту категорию. И опыт подсказывает, что все восточноевропейские страны, входившие в эту категорию, рано или поздно становились членами НАТО.

В контексте Восточной Европы сильный союзник вне НАТО – не слишком устойчивая конструкция. Конечно, в случае, допустим, Швеции или Финляндии она стабильна. Но для большинства стран Восточной Европы – нет, поскольку союзник такого типа всегда будет хотеть больше – больше помощи и участия, повышенных обязательств со стороны патрона. А вступление в НАТО и есть форма таких обязательств, особенно с учетом возможностей США и представлений внешнеполитической элиты таких стран о том, что расширение НАТО является механизмом стабилизации и демократизации. Так что они всегда будут поддерживать эту идею. В случае с Украиной я не ожидаю этого в ближайшем будущем, но если существующие тенденции сохранятся, она будет стремиться к этому.



– Наиболее последовательным союзником США из всех восточноевропейских стран всегда представлялась Польша. Могут ли США как-то использовать опыт польско-американского сотрудничества в отношениях с Украиной?

– «Модельный» подход к странам Восточной Европы уже сложился, и частично с учетом опыта взаимодействия с Польшей. В контексте расширения Евросоюза и НАТО. И в каком-то смысле он влияет на то, как США выстраивают отношения с Украиной. Польша, в свою очередь, активно «лоббирует» Украину, что также влияет на политику США в этом вопросе. Но между Польшей и Украиной есть важные различия, и даже если подход к Украине кажется похожим – или слишком похожим, – это на значит, что он эти различия не учитывает. Это и внутренняя ситуация на Украине, которая гораздо хуже даже той, что была в Польше после роспуска Варшавского договора. И позиция России – восприятие Москвой политики Запада в отношении Польши и Украины. Эти различия уже спровоцировали войну на востоке Украины и аннексию Крыма. То есть российская агрессия в данном случае – это прямой ответ на действия, предпринимаемые Западом в отношении Украины.

Конечно, американские политики очень любят заявлять во всеуслышание, что, дескать, российская агрессия на Украине не повлияет на то, как мы пытаемся интегрировать Украину в Запад. Но это абсурд. Войну нельзя игнорировать – это невероятно важный фактор.



– Если США примут решение поддержать Украину в военном отношении (а, как мы знаем, они уже это делают с «Джавелинами»), то как? Поставка летальных вооружений, посылка инструкторов, размещение воинского контингента, прямое участие в военных действиях, наконец?

– Вы спрашиваете о том, что Америка может сделать, или о том, что она должна сделать?



– И о том и о другом, если вы не против.

– США уже поставляют на Украину летальное оружие. Но даже поставка нелетального оружия (хотя это, конечно, несколько иной коленкор) означает прямую военную поддержку. Так что Вашингтон давно такую поддержку оказывает. И американские инструкторы там есть, я уверен. Конечно, Соединенные Штаты не размещают там войска, и я не думаю, что до этого дойдет. Правда, инструкторы – такая категория, которая в глазах неопытного наблюдателя имеет тенденцию масштабироваться драматически и выглядеть уже не совсем корпусом советников… Но я не думаю, что у США есть желание выходить далеко за пределы поставки обычных вооружений и командирования конкретных специалистов.

Решение о направлении войск на Украину стало бы очень… ну очень непопулярным в Америке. В российско-американских отношениях больше всего разочаровывает то, насколько легко стороны вернулись к мышлению холодной войны. Обе стороны искренне считают, что модели и практики того времени лучше всего подходят для решения сегодняшних проблем. На Украине происходит ровно это – противоборствующие державы, не вступая в прямое соприкосновение, поддерживают опосредованный конфликт. Но в такой ситуации, когда одна сторона – Россия – непосредственно в этот конфликт вовлечена с военной точки зрения, у ее оппонента возникает благоприятная возможность, не прикладывая особенных усилий, очень осложнить ей жизнь – теми же поставками оружия, отправкой инструкторов и так далее.

Во время холодной войны обе стороны занимались этим с безрассудным пренебрежением ко всем остальным, что наносило огромный урон странам, «попадавшим под раздачу». Если США все же решат увеличить уровень своего непосредственного вовлечения в войну на Украине, там начнется полноценная «война по доверенности» в так хорошо знакомом нам духе второй половины ХХ века. Это станет катастрофой для России. Катастрофой для Соединенных Штатов. Но больше всего катастрофой для Украины, которая станет полем боя для решения вопросов, относящихся в большей степени ко взаимоотношениям России и Америки, чем к самой Украине.



– Каково стратегическое значение Украины для США?
– С точки зрения чисто геополитической Украина, пожалуй, значит совсем немного. Она слишком далеко, у Соединенных Штатов и Украины нет истории взаимоотношений, нет существенного экономического интереса, украинская тема не слишком важна для внутренней политики США. Но, очевидно, есть гораздо более широкий политический контекст – американский проект по стабилизации и развитию демократии в Европе. Соединенные Штаты считают это своей исторической миссией с 1941 года. И есть, конечно, российский фактор. Во времена холодной войны интереса одной стороны к какой-то стране было достаточно, чтобы другая также начинала испытывать к ней интерес. И это никогда не было особенно благоприятным ни для кого. Точка зрения США на Украину во многом формируется в рамках дискурса о России: мы, дескать, не можем позволить России нанести урон суверенитету Украины, вести агрессию безнаказанно и извлекать из нее выгоды. Российский фактор остается важнейшим элементом американо-украинских отношений. С другой стороны, эти отношения за последние 20 лет складывались так, что в американском профессиональном сообществе, занимающемся международной политикой, сложилось твердое убеждение: успех Украины важен для США, не совсем понятно почему, но факт остается фактом. Это устойчивое мнение.
– Одним из ключевых вопросов государственного и национального строительства на Украине является вопрос децентрализации – и внутренний конфликт вокруг этого вопроса. Как, по вашему мнению, к этой проблеме относятся американцы?
– С идеологической точки зрения американцы не видят проблемы в децентрализации. Сами Соединенные Штаты – изрядно децентрализованная страна, а федерализм – правильный подход к госуправлению. Он создает хороший баланс. Так что в каком-то смысле США будут приветствовать идею. Но не в их интересах (и это не их задача, в общем-то) определять внутреннее конституционное устройство Украины. В американских интересах – чтобы на Украине наконец нашли такую – неважно какую – модель, которая устроила бы всех. Проблема с децентрализацией на Украине состоит в том, что эта децентрализация на деле – не то, что под этим подразумевается. И то, что в таком виде она может представлять угрозу украинскому суверенитету. Любая децентрализация несет риски целостности государства, а в нашем случае очевидно намерение России добиться такого соглашения, которое позволяло бы использовать децентрализацию для влияния на Киев. Причем таким способом, что действительно возникает вопрос – является ли оно вмешательством во внутренние дела страны или нет. Но такой уровень вмешательства может по понятным причинам показаться неприемлемым людям в Киеве. Если, допустим, в восточной части Украины возникает региональное правительство, которое на деле является марионеткой Москвы, и оно получает право вето или иную возможность напрямую влиять на политику центральной власти Украины, для последней это становится серьезнейшей проблемой. В Киеве очень боятся децентрализации, и частично этот страх обусловлен простым нежеланием делиться властью с регионами, подобное наблюдается во многих странах. Но частично это и опасения, что Россия злоупотребит такой децентрализацией. США, вероятно, будут солидаризироваться с позицией Киева по этому вопросу. И не будут пытаться навязать децентрализацию, которая, по их мнению, могла бы нанести ущерб суверенитету Украины.
– Могут ли США или Европа принять серьезное, непосредственное участие в затяжном процессе государственного и национального строительства на Украине, чтобы трансформировать его в безупречную историю успеха в европейском стиле? Инициировать смену элит, например? Каков предел такого участия и связанных с этим обязательств?
– Европейцы (и до некоторой степени американцы) уже довольно активно участвуют в проекте. Не думаю, что это означает, что они готовы непосредственно менять правящие элиты. Скорее, цель в том, чтобы сделать систему власти на Украине настолько открытой, что элиты менялись бы сами, если у населения будет такое желание. И по приходе к власти элиты не использовали бы ее для личного обогащения и не плодили бы коррупцию. В процессе гос- и нацстроительства на Украине Европа и Америка, по сути, участвуют уже четверть века. Конечно, нельзя сказать, что этот проект удался… все это время, говоря об Украине, повторяют одно и то же – раньше все было плохо, но теперь мы нащупали необходимую формулу внутренних реформ. Это говорили и 20 лет назад, и 15, и 10. После 2014 г. Украина добилась некоторого прогресса, но все согласятся, что впереди еще долгий путь, успехи проекта национального строительства на Украине по меньшей мере сомнительны. Конечно, здесь есть влияние и российского фактора… Но нацстроительство – очень тонкий и хрупкий процесс; уничтожить или глубоко дестабилизировать нацию гораздо проще, чем построить. И если США и Европа пытаются реализовать свой проект национального и государственного строительства на Украине, а Россия пытается его разрушить – это неравный бой, поскольку дестабилизировать Украину гораздо проще, чем стабилизировать ее. Я смотрю на перспективы без оптимизма. Что же до степени участия или объема обязательств – со стороны США этот уровень уже гораздо выше, чем можно было себе представить. Я не думаю, что такое участие может преодолеть серьезное противодействие, но участие эластично, оно легко восстанавливает утраченные в результате такого противодействия позиции. Уровень вовлечения Европы отличается от американского, конечно, поскольку Украина – в Европе, и Европа не может «вернуться домой», как могли бы американцы. Один из постулатов политики ЕС в том, что каждый новый член Евросоюза хотел бы иметь своими соседями других членов Евросоюза. Конечно, такой подход не лишен своих ограничений, но страны, соседствующие с Украиной, по понятным причинам хотели бы, чтобы Украина была стабильной и демократичной. И чтобы она была членом ЕС. И мне такая политика представляется достаточно мудрой. Она сложна для исполнения, конечно, но в этом и состоит гений Евросоюза, стимулирующего каждую страну способствовать стабильности и развитию демократии в соседских странах. В случае с Украиной противодействие со стороны России затрудняет этот процесс, который с самого начала был очень непростым. И я не уверен в конечном успехе этого предприятия, но уверен в том, что Европа будет в него вовлечена очень серьезно.
– Возможна ли ситуация win-win для всех участников этого процесса?
– Безусловно. Ее нетрудно обозначить – независимая, стабильная Украина, имеющая эффективные взаимоотношения с обеими сторонами, не входящая в союзы, которые каждая из сторон считает угрожающими для себя. Это известная схема, и описать ее просто. Но совсем непросто реализовать на практике. Поскольку для этого каждая сторона должна быть уверена, что Украину не используют против нее. Москва уверена, что если Киев станет чем-то вроде западного форпоста, это поставит под угрозу способность России проводить свою политику и в ближайшем международном окружении, и внутри страны.Таким образом, создать образ действительно независимой и стабильной Украины, который удовлетворил бы Россию, чрезвычайно сложно. К сожалению, практически то же самое можно сказать и о другой стороне. Мы видели реакцию Запада на действия считавшегося более или менее пророссийским киевского режима до событий на Майдане 2014 года. Менее параноидальную, чем российская, но, по совести, лишь немногим менее.Это большая трагедия. На Украине происходит фундаментальное столкновение интересов России и Запада. Не доверяя друг другу, подозревая противоположную сторону в намерении использовать Украину против оппонента, они просто не могут найти таких договоренностей, которые устроили бы обе стороны в равной степени. Особенно печально это для Украины, на которой противостояние сказывается крайне неблагоприятно. Вместо того чтобы стать источником и средой построения доверия между Россией и Западом, Украина превратилась в источник и среду конфликта. И все те проблемы, которые мы обсудили, способны лишь обострить конфликт, взаимное недоверие и страхи.При этом мы с парадоксальным спокойствием и даже комфортом воспринимаем подобный уровень противостояния держав – мы жили (и выжили) в таких условиях во время холодной войны, мы до некоторой степени мифологизировали память о ней. Но на деле это же был кошмар. И то, что США и СССР не закончили ядерной войной – результат и политической прозорливости, и глубокого понимания роли ядерного оружия. Но в какой-то мере это случилось и благодаря чистому везению. Не хотелось бы повторять такой эксперимент. Но мы неотвратимо стремимся к этому. И это очень печально.Беседовал Александр Соловьев


Ваши коментарии

Уважаемые посетители, ваши коментарии проверяются администратором сайта.
Пожалуйста, избегайте употребления ненормативной лексики. Сообщения рекламного характера также будут удалены.
Спаибо за понимание.
Имя (*)

E-mail (*)

Ваш комментарий (*)


  архив новостей
Показать:
  поиск по сайту
Искать:   
в новостяхв гл. новостяхв анонсахв темахза нами МоскваМы были правы...
© РИА "АРБИТР" 2002-2005. При использовании материалов, содержащихся на страницах электронного издания РИА АРБИТР, ссылка на www.ria-arbitr.ru обязательна.